Дачный Портной

Дачный Портной

Валерий Бочков

... воздух был густо насыщен
запахом сирени и черёмухи. Где-то, по ту
сторону рельсов кричал коростель...
А.П. Чехов


Я догадалась сразу.
Почти сразу.
У меня с детства время от времени случались, как бы половчее это назвать? - ну да Бог с ним, - галлюцинации.
Я об этом стараюсь особо не распространяться, особенно после того давнего случая в школе. Урок, прямо скажем, на всю жизнь. Теперь стараюсь на чужих промахах учиться - Жанн дАрк, допустим, - чем не поучительный пример, а? Один финал чего стоит!
Галлюцинации мои происходят в пограничном состоянии - между сном и реальностью, в момент засыпания или пробуждения.
Именно в этой зыбкой мути вдруг возникает совершенно отчётливый голос, иногда диалог, - словно громкое радио через хлипкую стенку, каждое слово отчётливо и ясно. Причём, говорящие совершенно игнорируют меня (что обидно, - всё-таки это в моей голове), обращаются лишь друг к другу или же произносят отстранённые (от меня) монологи.

-Мне не хотелось бы винить исключительно его матушку (пауза), но ничего другого не остаётся, - это мужской баритон. Чуть картавый.
-А он - ягнёнок? - женский, с вызовом.
-Да, он жертва! - картавый, с пафосом, - тот ад, что он пережил в детстве, нескончаемый караван маминых любовников, - помилуйте, - Глеб Ильич и не мог стать ничем...

Тут я просто подскочила - Глеб Ильич!
Естественно, голоса тут же исчезли, поскольку я совершенно проснулась.
Глеб Ильич... Конечно, конечно. Как я сразу не догадалась. Тогда, ещё утром...

...когда он стоял в тени, чуть в стороне от толпы, примастив к бедру свой неизбежный велосипед, (увидеть их врозь казалось делом немыслимым) и, посасывая травинку, с некоторой даже скукой поглядывал в сторону сероватой простыни.
Смирившись, после бесплодных, хотя, и вялых попыток справиться с напирающими дачниками, участковый сел на траву и, сняв фуражку, закурил.
-Из района приедут... Может из Москвы! - за спиной азартно шептались, -А убили-то кого - известно?
-А то?! Машку Миронову!
-Допрыгалась, прости меня Господи...
От произнесённого вслух имени картинка перед моими глазами дёрнулась, как плёнка в заевшем проекторе, звук тоже исчез - вороний гвалт кто-то просто выключил, - вороны вили гнёзда каждую весну в нашей Берёзовой аллее, собственно, где и лежала сейчас Машка Миронова. Под простынёй.
Она была (прошедшее время в данном случае выглядит мрачно и значительно, согласитесь) года на три старше меня, недавно развелась, приобретённой после развода свободой пользовалась страстно и с удовольствием.
С эдакой развесёлой открытостью, пожалуй, даже нарочитой, вроде как напоказ - вот я какая!
Что совершенно естесственно вызывало изрядное раздражение у части дачников, в основном, дам, как они выражаются "интересного возраста". Фраза эта меня всегда смешила - не могу понять - с чьей стороны этот интерес?

Потоцкая, с сощуренным, чуть косящим глазом и густой пиратской бровью, упивалась внезапной популярностью, особенно после разговора со следователем, - к одиннадцати появилась "Волга" и микроавтобус с московскими номерами, участковый внезапно ожил, столичные сыщики мигом оттеснив зевак, деловито засуетились с камерами, пакетиками. Ползали на карачках, словно обнюхивая траву и сухую глину тропинки.
Подбирали какие-то щепки и мусор.
Потоцкая, наткнувшаяся на Миронову (тело) этим утром, сначала просто рассказывала об этом, позднее, её история приобрела больший вес - она делала строгое лицо - разбойничья бровь изгибалась - это между нами, московский инспектор с меня слово взял! - громко шептала, пуча глаза:
-Маньяк!
Слушатель ахал. Или охал. Хватался за лицо.
-Орудие убийства (Потоцкая умело вворачивала милицейские словечки уже к полудню) - ножницы! Портняжные! Профессиональный инструмент. Как у закройщиков. Длина лезвий - сто семьдесят миллиметров! Более тридцати колотых и резаных ран.

Эти ножницы, сказать по правде, меня чуть смутили. Не очень они вязались с Глебом Ильичём. Хотя с ним вообще мало, что вязалось. Очки, велосипед, разумеется. Книги. Вот, собственно, и всё, что приходит на ум.
Обычная картина. Мы купаемся, загораем, - Клязьма здесь достаточно широка, местами песчаные залысины, камышей нет, заходишь в воду без замирания, что угодишь пяткой в какую-нибудь илистую слизь. Вода речная - не море, жёлто-коричневая, ныряешь когда - словно через пивную бутылку смотришь.
Глеб Ильич. Прислонил велосипед к дереву - всегда в тени, к воде даже не подходит, аккуратный, гладкие волосы какого-то неопределённого мышиного цвета, да и весь он линялый какой-то, по большей части серый - с робкими добавками, в лице - чуть розового, в одежде - чуть синего, вот только велосипед - чёрный. Драндулету этому, должно быть, лет пятьдесят, с дамской рамой - чтоб юбка не задиралась. Скорее всего, его мамаши покойной. Глеб Ильич велосипед покрыл чёрным лаком, и спицы, и руль. Всё чёрное. И блестит.
Садится под деревом - непременно газету подстелит - чтоб штаны не дай бог не замарать. Раскроет книжку, мол, читаю - не отвлекайте-, а сам поверх страниц на девиц пялится. И думает не заметно!
Говорят, он преподаёт где-то. Что-то заумное - физико-математическое.
Но причём тут портняжные ножницы?

Жертва номер два - пьянчужка со станции.
Неопределённого возраста тётка с сизым лицом. Неизбежный персонаж любого привокзального пейзажа средней полосы нашей нетрезвой страны.
И если бы не предыдущее убийство, то, скорее всего, на это внимания никто бы и вовсе не обратил - брезгливое безразличие к этим бедолагам вполне понятно. Хотя и не очень оправдано.
Её нашли за пивным ларьком какие-то работяги с утренней электрички.
Всё это из третьих рук, рассказано было с очевидными дополнениями и зловещими деталями. Очевидно вымышленными...

....и платье, искромсанное в лоскуты, и жуткие раны, и - разумеется, опять ножницы. Скучное слово "портной" зазвучало по-новому. Неизбежность этого прозвища была очевидна, по-другому вскоре убийцу уже никто и не называл. "Портной !" - говорили зловещим полушёпотом.
И озирались по сторонам - где он там прячется этот маньяк-закройщик со своими страшными ножницами?

Меня всегда поражало - почему во всех этих фильмах героиня, трясясь от ужаса, тем ни менее, непременно идёт в подвал? Или в самую тёмную комнату заброшенного дома? - ведь всем ясно - Он там! Затаился. Со своим ножом-топором-пилой.
Или ножницами... (неожиданно свежий поворот, а?)
По-прежнему не могу найти этому объяснения.
Хотя сама сейчас поступаю именно так.
Я начала следить за Глебом Ильичём. Причём (смешно!) практически помимо собственной воли.

С самого начала было в этом подглядывании что-то гадкое, но неизъяснимо завораживающее, словно всё перетекло из реальной жизни в какой-то сон, фантазию и происходило теперь лишь в моём воображении.
Я искуссно дорисовывала недостающие линии, поправляла слинявшую краску точным мазком, оживляла пейзаж стрекотом кузнечиков и запахом тёплой пыли.
От грузно перезревшей сирени в его саду тянуло чем-то сладковатым, как на кладбище в жару - бр-р-р! - , в лаковом сиянии велосипеда мрачно угадывалась колючая костистость средневековых гравюр - тех, с пляшущими скелетами, даже в его покашливаньи, - то как он прочищает горло и плюёт на траву, мне мерещились зловещие знаки и тайные смыслы.
Я наслаждалась, - я только теперь понимаю, как мне это нравилось! - заниматься Глебом Ильичём, тайно изучать его.
... как он, резко затормозив, - одна нога на педали, другая упёрта в землю, - вдруг улыбался и потирал, будто намыливая, руки. Словно готовился сказать речь.
Или - отложив книгу, ни с того, ни с сего начинал разглядывать ногти, причём эдак по-женски, вывернув ладонь наружу. Долго, минут десять. Хотя, может, это он небо разглядывал сквозь пальцы...
Или - сквозь тюлевую занавеску - в оранжевом сиропе вечерней веранды, - тряпичный абажур сверху, сам стоит над столом и что-то чертит. А может, рисует. Лицо в тени, как чёрная маска, а от затылка сияние. Движения широкие, резкие. Сплеча сечёт. Или полосует, режет будто - господи, неужели?

Потом, случилось самое страшное. Я поняла кто на очереди.
Куда бы он ни направлялся - к реке, - это если солнце, - сидеть на газете и пялится тайком поверх книги, - или в магазин, - выходя, насаживал на руль облупившийся полиэтиленовый пакет, набитый цветными журналами и торчащей палкой французского багета и вихляя, давил на педали. Или просто куролесил по округе, - до станции или в сосновый бор, иногда заворачивал к генеральскому госпиталю, там в стекляшке у проходной пил молочный коктейль, щурясь сквозь очки на плотных генеральш и их, вальяжно пошаркивающих в мягких пижамах пастельных цветов, супругов, - куда бы он ни направлялся, - обратный путь его неприменно пролегал мимо дачи Сомовых.
Да, Сомовых!
Обычно он останавливался сразу за поворотом, не доезжая до их участка.
Присев, крутил рукой педаль, щупал шины. Тёр шею и кивал головой. И поглядивал поверх забора.
Там на открытой веранде второго этажа загорала Лариса.
Она, похоже, была уверена, что с улицы её не видно. Или почти не видно. В любом случае, она ошибалась.
И перегнувшись через колесо и что-то вроде подвинчивая, Глеб Ильич с налитым лицом и прикленным взглядом немигающих глаз ждал, когда же наконец Лариса перевернётся на спину.
Или привстанет за сигаретой.
Или (об этом можно было только мечтать!) поднимется во весь рост и, потянувшись, сонно проплывёт и скроется в пещерной тьме комнаты. Но непременно вернётся обратно на сияющую в послеполуденном огне сцену веранды.

Мои мысли, цепляясь друг за друга, суматошно мастерят планы, один нелепей другого - да, я прекрасно отдаю себе отчёт в их абсолютной вздорности, - но ведь не могу же я просто наблюдать за ним, за Глебом Ильичём, за Портным! за маньяком! не предпринимая ничего? Ведь нет же!
Глупо идти в милицию - мне был знак, так что ли? Голос мне был?
Может предупредить Ларису? Вместе прокрасться, показать как он там у себя полосует под абажуром что-то? Эх, знать бы где его ножницы...

Странная штука эти зеркала! Иногда - мельком или впотьмах - глянешь, а оттуда чёрт знает что на тебя пялится. Глупости, глупости всё это...
Я просто страшно устала - следить за Портным оказалось делом весьма утомительным и, прежде всего, не физически, а морально, даже, я бы сказала, психически (или психологически? - не уверена).
По натуре я человек увлекающийся. Страстный. Даже в мелочах. А тут такое дело - маньяк!
Не удивительно, что вся моя миленькая, превосходно тикающая дачная жизнь обратилась в жутчайший ералаш - чашки и тарелки шаткой пагодой выросли из раковины, разноцветные тряпки поползли во все стороны из ящиков комода и сплелись в клубки в недрах шкафа, в спальне приторно (до тошноты) воняло жасмином - расколотила почти полный флакон "Жози" - растяпа! - по полу обрывки журналов и газет, - короче, дрянь! - больше всего ненавижу безалаберность!
Бесило меня, что этот мерзкий Глеб Ильич так вплёлся в мою жизнь, во все её мелкие финтифлюшки и завитки, мои интимности и аккуратности, что я порой даже ловила себя на безумной мысли, что это он следит за мной. Он - за мной, понимаете? Своей розовой мордочкой вынюхивает, вышныривает, затхлый его запашок - тут он! Туточки!
Какая чушь! Смешно! Но я поэтому про зеркала и завела разговор... Так-то!

Я трогаю колкую хвою. Кончиками пальцев. Щекотно, трудно перестать.
Оранжевый от заката песок, мягкий, в собачьих лапах и крестиках птичьих следов, в ботинок упирается змейка велосипедной полоски, утекающей вдаль по тропинке , изящно раздваивается в два колеса при повороте, а после сливается снова в один след.
У моего каблука муравей. Большой красно-коричневый, словно составленный из кровавых бусинок, страшно суетясь пытается утащить шелковистую гусеницу с замысловатым узором. Гусеница пружинисто извивается - она вдвое больше, но муравей упорен и не сдаётся. Вновь и вновь подползает под неё и тащит. Время его на исходе - солнце уже почти село.
Вот и Лариса.
Опоздала почти на двадцать минут - не сюрприз. Волосы мокрые - только из душа. Майка на голое тело - ну-ну...
Я глянула вниз - на муравья. Похоже, ничего у него сегодня не получится. Увы... Я припечатала его каблуком, крепко надавив, чуть даже ввинтив в песок - так, для верности.
-Вы сказали, что это очень важно? - улыбаясь спросила Лариса.
-Жизненно важно! - я тоже улыбнулась, - Вы всё увидите сами. Пойдёмте!
-Куда? - (это - игриво щурясь).
Мне не хотелось портить сюрприз - пусть сама всё увидит.

... как он там под канифольной желтизной абажура кромсает и полосует этих мерзких девиц - бритвой! - вырывает их из журнала и на стол! И бритвой! Так их - будут знать, паскуды! "Ни стыда, ни совести" - как матушка-покойница говорила, ведь, что вытворяют, оторвы? Ни стыда, ни совести! Наказать гадких девчонок!
Пусть, пусть сама увидит!
... как ещё там матушка говорила - Не будешь меня слушаться, пакостный мальчишка, - я тебя вот этими ножницами, чик-чик, (пусть, пусть на эти ножницы полюбуется - большие, страшные, аж острые - жуть! - сзади за ремнём спину как холодят приятно) чик-чик - и девчонку из тебя сделаю. Чик-чик! И готово. Был мальчик - и нету! Есть девочка. Егоза бесстыжая!
А уж с грязными девчонками я знаю как поступать. Как их, негодных, наказать! Знаю!

Я взяла велосипед за чёрный руль и мягко покатила рядом. Запахло дымком, кто-то топил самовар на веранде.
Вдруг Лариса остановилась:
- А сознайтесь, - она кокетливо, чуть по-птичьи склонила голову (так курица одним глазом - глупым и круглым - разглядывает червяка), - сознайтесь, что вы ко мне... э-э-э... не-ра-вно-душ-ны. А, Глеб Ильич?
Мне стало смешно.
Она даже не представляла себе насколько была права.

Вирджиния, 2009


© Copyright: Валерий Бочков, 2009