Выжженный храм (Пепел и Свет)

Холодная ночь упрямо стучится в окно
Дождём, словно просит впустить.
Она на пороге мнётся давно,
Устав по улицам одиноко бродить.

Ветер на крыше безумство творит,
Пытаясь сорвать заржавевший засов.
Но хозяин внутри безучастно молчит,
Не слыша ни капель, ни стрелок часов.

В тёмной комнате его силуэт,
Опустив утомлённо ладони, сидит.
В камине, бросая тускнеющий свет,
Огонь догорая тихонько трещит.

Пространство вокруг — как кладбище лет,
Где мысли застыли, как пепел обид.
Он роздал другим свой божественный свет,
Но сам оказался во тьме позабыт...

Слезу смахнув уставшей рукой,
Он печальный поднял взгляд.
И мысли бурною рекой
Сплелись в безудержный обряд.

«Я верил в добро, сиянье души,
В тот путь, что я верным считал.
Я светом делился в полночной тиши,
Любви семена я без счёта раздал.

Я как солнце — светил без разбора
Для тех, кто идёт за мной вслед.
Даже для тех, кто считал это вздором,
Я показал, что за тенью есть свет.

Я не думал о боли, что часто терплю,
Сжигая себя до конца.
Я верил: за искренность, что подарю,
Откликнутся чьи-то сердца.

Но руки тянули не чтобы обнять,
А чтобы согреться в огне.
И каждый старался побольше забрать,
Совсем позабыв обо мне.

Я был для них пиром, бесплатным вином,
Свечой, что не жалко спалить.
И всякий входил в мой распахнутый дом,
Чтоб жажду свою утолить.

Всё то, что казалось бездонным,
Что верилось — не исчерпать,
Под этим напором голодным,
Со временем стало мельчать.

Им нужен был свет, но не нужен носитель,
Им нужен был блеск, не ожог.
Я — выжженный храм, я — пустая обитель,
Где каждый оставил сапог.

Так в чём же сиянье? Скажи мне, Творец!
Зачем Ты вложил в мои руки тот дар?
Чтоб в терниях жизни сплести мне венец
И в пепел задуть этот жар?

Я верил, что должен светить до конца,
Что мир Твой любовью согрет.
Но только в ответ — лишь пустые сердца,
И в душах их отклика нет.

Неужто добро — это просто слова,
А щедрость — дорога во тьму?
Неужто любовь в этом мире мертва,
А душа уже не нужна никому?

Лишь эго прижилось в остывших сердцах,
И в брошенных судьбах — тоска!
Растаяла вера, как сахар в слезах,
И жизнь, как сухая река.

Люди не слышат больше друг друга
И через себя ни за что не шагнут!
Только вина для них стала подругой,
А слова для близкого — кнут.

И дела им нет до боли другого,
Если своё ещё не болит.
"Всё сказано, что тут такого?" —
Чёрствое сердце другим говорит.

Лучше близкого первым ударить,
Чем щёку свою подставлять!
Лучше чувства навеки оставить,
Чем попытаться понять!

Кому ж тогда я нёс огонь?
Слепцам, не знающим любви?
Теперь и Ты скрываешь от меня ладонь,
Пепел оставив на этом пути...»

Вдруг пламя в камине взметнулось стеной,
Окрасив багровым угрюмый гранит.
Раздался смешок за усталой спиной:
«Ты брошен, унижен, растерян... Разбит!

В твоих глазах не свет, а ярость кипит!
Ты звал Его всуе, но Небо молчит.
Твой выжженный храм никого не манит,
И ржавый засов от тоски не хранит!

Зачем тебе, глупому, этот венец?
Зачем согревать тех, кто ослеп?
Пойдём же со мной! Будет ярче конец,
Мы вместе сломаем твой каменный склеп!

Я дам тебе силу, безумную власть,
Чтоб те, кто топтался в открытых дверях,
Познали твою беспощадную страсть
И сами тонули в своих же слезах!

Мы выпьем их души, как то их вино,
Что даром они приносили с собой.
Понять им тебя — Творцом не дано,
Так стань же для них сокрушительной Тьмой!

Ты выжженный храм, где остался сапог,
Ты — пир для гиен, что доели до дна.
Так в чём же сиянье? Ответил Твой Бог?
Лишь тучи сгустились, и осталась вина.

Ты сеял любовь? Но любовь их мертва!
Она — лишь приманка для слабых сердец.
Все сказки про верность — пустые слова,
Которыми тешится хитрый Отец.

Ты роздал свой свет? О, наивный глупец!
Творец твой задумал изысканный план:
Он дал тебе дар, чтоб в терновый венец
Вплести твою боль от истерзанных ран.

Ему нужен был мученик, бледный святой,
Чтоб плакал во тьме и молился навзрыд.
А люди… они рождены пустотой,
В их душах лишь пагубный голод зарыт.

Ты спрашивал Небо: "В чём же твой дар?"
Отвечу: в безумии делать добро!
Творец твой поджёг этот внутренний жар,
Чтоб ты превратился в пустое ведро.

Добро — это слабость, а щедрость — тупик,
Дорога, которая плавит сердца.
Твой Творец замолчал, Он глух и безлик,
Ему безразлична судьба кузнеца.

Он предал тебя. Он ушёл в тишину,
Ему наплевать на разбитый сосуд.
Прими мою силу! Начни же войну,
Пусть все, кто согрелся — падут!

Отрекись от Него, разорви этот круг,
Твой дар засияет безумием гроз.
Я — твой единственный, преданный друг,
Что высушит реки бессмысленных слёз!

Дьявол за плечи мужчину обнял.
Казалось, и дождь перестал вдруг стучать.
И ветер на крыше свой танец унял,
Не смея безумством своим докучать.

Слова искушенья застыли в тиши,
И гость затаился, ожидая ответа.
В сухом полумраке уставшей души
Мужчина искал хоть каплю рассвета.

Взглянул он на угли, где пламя плясало,
Ревело багровой, удушливой тьмой:
«Ты мастер ловить всё, что душу терзало,
И красить обиды чужой слепотой.

Ты лаешь, Творец ушёл в тишину?
Что Ему наплевать на разбитый сосуд?
Но Он дал мне ВОЛЮ! И эту войну
Я сам выбираю, и сам вершу суд!

Ты пир для гиен обещал мне разжечь?
Стереть их дома, превращая во прах?
Но факел Хранителя — это не меч,
Чтоб сеять погибель и смуту в умах!

Ты выставил глупостью верность мою,
Сказал, что добро — это слабость и страх?
Но в мире, который стоит на краю,
Надежда поборется за место в сердцах!

Им нужен был свет, но не нужен носитель?
Они лишь согрелись, оставив сапог?
Так пусть! Я — осознанно пустая обитель,
Но я — человек, а не преданный волк!

Пусть люди черствы, пусть остался песок,
Пусть выпит мой кубок бесплатным вином.
Но я отдавал, потому что я МОГ,
И это богатство пребудет со мной!

Твой "пагубный голод", твой "хитрый Отец" —
Лишь жалкая зависть к небесному дару.
Я выжженный храм, но я — свой кузнец,
И я не поддамся тёмному жару!

Ты высушить реки мне слёз обещал?
Но рабская сила — плохой ориентир.
Я сам свой венец средь невзгод отковал,
И пеплом своим я спасу этот мир!

Пусть я один, но зато — я свободен!
От рабских оков и от липких отар.
Для Тьмы твоей чёрной я стал непригоден,
И я не предам свой божественный дар!

Исчезни во мгле, растворись пустотой!
Твой пепел не свяжет израненных рук!» —
И слово за словом, с молитвой немой,
Мужчина развеял зловещий испуг.

И в тот же момент адский пламень в камине,
Взвившись на мгновенье, тут же затих.
Растаяла тень. И в угрюмой твердыне
Свет дьявола злой растворился за миг.

Вернулась прохлада. За мутным окошком
Дождь стих, и умерил свой пыл бурелом.
Лишь капли упрямо стучат по дорожкам,
Да ветер вздыхает за старым стеклом.

Впотьмах, где угли догорают без звука,
Мужчина сидел, ощущая покой.
Прошла его боль, и утихла разлука,
И мир озарился святой тишиной.

Сквозь тучи, что свету пробиться мешали,
В окно заглянул чистый лучик луны.
Творец не молчал — Он, любя и прощая,
Ему улыбнулся из той вышины.