Тристан+Изольда (гимн рок-н-роллу в терновом кусте)

ТРИСТАН + ИЗОЛЬДА
О рок-н-ролле, любви и терновнике

(Некогда я удалил в корзину эту достаточно популярную повесть для редактирования. Так толком ничего и не наредактировал. И вот 3 года спустя…)


Н + М посвящаю

«Тристан очень страдал от раны, и никто не мог ему помочь…»
Я не советую читать эту историю тем невежам, которые не знают рыцарской легенды (филолог-медиевист Жозеф Бедье переложил ее в роман), или не слышали Вагнера, или не вникали в либретто за пивом в буфете «Большого». Я сам не очень в курсе. А мне и незачем, я этот рассказ читать не буду, достаточно того, что я его написал. Знаю только, что все там поумирали, то ли будучи отравленными, то ли опившись любовным зельем, то ли еще как. «По велению короля Марка Тристана и Изольду похоронили в часовне. Вскоре из могилы Тристана поднялся прекрасный терновый куст и, перекинувшись через часовню, врос в могилу Изольды. Трижды приказывал король срезать куст, но всякий раз он являлся на следующий день, столь же прекрасный, что и прежде». Во, как! Нам не дано. Да, нам и не надо. Не то, что им.

Мы – Трясуновы, так что Тристаном вместо брата мог бы, не дай бог, стать и я. Старший брат… У кого не было, тот не знает, что достается младшему: ты – шелупонь, которая вечно путается под ногами, а ну, брысь в свой детсад. Наш Стасик вышел в легендарного рыцаря: высок, кучеряв и хорош собой – глаз не оторвать. Гордость предков, кумир младшего брата, несмотря на небрежение ко мне и всяческие унижения. Старания родителей с разносторонним воспитанием, включая занятия на пианино, достались ему, и, слава богу, что их сил на меня не хватило. Он у нас был нормальный, только немного впечатлительный и сентиментальный – тоже мне, а еще старший. Непростительно это.
Тристан «родился» из маминой шутки. «Cтасик, Павлик! – кричала она в форточку. – Обедать!» Мы не шли, и тогда следовало повелительное: «Тристаан! Домой! И Павлика не забудь». Дворовые взрослые оболтусы тотчас подхватили это, стали дразниться: «Тристан, а где твоя Изольда?» и ржали, будто ничего смешнее Изольды в компании с ним не могло быть.
– Мам, а что такое изольда? Это кукла, да?
– Нет, сынок, это девочка. Когда ты вырастишь, она, может быть, станет твоей невестой.
– Не хочу. Тогда они будут кричать: тили, тили тесто…
– Ничего в этом плохого нет.
– А где она?
– Я не знаю. Когда-нибудь встретишь, малыш.
– Я хочу найти ее сейчас.
– Не надо. Стасик. Когда ты так морщишь лоб, ты становишься ужасно упрямым. Изольды еще нет, рано…
Ее, однако, не было и позже. Ни в школе (если не считать Извицкую из «Сорок первого» – я фильм видел пару раз, а Стас – сорок один, наверное). Ни на улице, ни в школе, нигде. Как ни рыскай. Ни белокурой, ни рыжей, ни конопатой, ни серобуромалиновой, никакой. Стряслось на четвертом курсе, и перевернуло обычного студента-раздолбая. Я любил возвращаться к тому перелому:
– Стэн, помнишь, как начинался наш «Тристан»?
– А то! 73-й год ознаменовался каким-то там съездом ВЛКСМ и появлением группы на задворках МЭИ. А «В начале было Слово…» Меня всегда поражало, как примитивно это трактуется: кто-то что-то брякнул, и понеслось. На самом деле, “Logos” – это, в первую очередь, понятие, мысль, разум – недаром же с большой буквы. Я специально справлялся. Началось все, дорогой мой, еще в песочнице, когда возникли предчувствие Изольды, предопределение, понимание неизбежного, ожидание… – Во как излагал! Мне бы так.
Однако эти душевные поиски материализовались. Я прекрасно помню тот день, вернее ночь. Стасик вернулся из ДК «Компрессор» с полуподпольного рок-концерта. Был он возбужден сверх меры, или, скорее, возмущен, он не находил себе места, он метался по комнате.
– Угомонись, гаси прожектор. Сплю уже.
– Ты представляешь, она мне говорит: «Ты чего выступаешь, отличник из музшколы? Ты, что лучше умеешь?» А эти ее доморощенные «короли» рока… ни играть, ни петь… Ни в дугу. Сначала «Роллингов» пытались копировать один к одному. Как серпом по сердцу. Даже “Little Helper”, простенькую в общем-то вещицу, исковеркали. И зачем вообще копировать, я не понимаю? Безнадега, не дотянуться же. Потом пошли свои какие-то песенки, век бы их не слышать: девочка синеглазая то ли пропала, то ли нашлась, дура. А она продолжает: «Чего ты в роке понимаешь? Сам бы попробовал».
– А кто она то? Девушек к року подпускать – плохая примета.
– Изольда. – Тут я невольно сел в постели. – Познакомились в одной компашке. Они: сыграй да сыграй. Ну, я и выдал блюз «Больница святого Джеймса». А с Изо мы в тот раз из-за «Дорз» поцапались.
– Изольда… Ты шутишь? Не время среди ночи…
Стас не ответил, он как-то отстраненно смотрел в стену над моей головой, там меня не было.
– Ну, я покажу им… ну, я…
– Кому? Изольде?
– И ей тоже.
– Ой, ёй, ёй.
– Вот увидишь… Я сделаю группу. Это будет такая группа, что…
– Отвалятся уши.
– И глаза из орбит повылазят…
Про отравления в истории о Тристане и Изольде я что-то такое слышал, и тогда я задал последний в ту ночь вопрос:
– А вы с ней любовного напитка не приняли?
– Вермута немного, если ты это имеешь в виду. Спокойной ночи.
Я имел в виду другое.
– Спокойной, основатель и единственной участник беспримерной группы «Тристан энд Изольда».
Случайно оброненное мной название, как оказалось, было подобрано братом. Поздравляю, Павел, внес свою лепту. Стас еще долго ворчал и ворочался.
Я забыл про все это, да и за братом не следил – свои дела. Вся эта его затея показалась бредом или блажью, пройдет скоро, и Изольда надоест, как другие. Что я не знал брата, что ли, он что-нибудь доводил до конца? Но я не подозревал… С того дня все остальное для него кончилось. Хорошист Трясунов сессию едва скинул на «уды», лишился стипухи, но и это его не проняло. Одержимый безумным желанием, он впал в трепетную горячку, его глаза горели безумными желтыми фонарями (так, полагаю, излагалось бы в рыцарском романе). Наше пианино не знало покоя. Оно жаловалось расстроенными звуками. Нам барабанили соседи снизу. Он взялся освоить бас-гитару, для чего собрал самоделку, из-за колок пострадал папин инструмент, на котором он когда-то играл романсы маме. «Дергать за четыре струны ума большого не надо, а мне некогда», – оправдывал он свой простой выбор. Словом, тронулся старший. Всему бедой была остролицая блонда Изольда, в линялой джинсе, с коротким хвостиком, перехваченным обычной резинкой, и, обычное дело, с неизменной сигаретой в тонких губах. Не сложилось у меня с ней, и я иногда подливал желчи.
– А кто она, Стэн?
– Учится в «Культуре». Знаешь, на Левобережной?
– Да, и что дальше?
– Она из Брянска… А вообще-то она своя у всех рокеров, с ней все
считаются.
– Вроде того, что ведет «Зарубежную эстраду» на «Маяке»?
– Ща как дам под штангу.
– За что?
– За эстраду. Сказал же: рокерша от бога и вообще… понимает. Ты, что, сам не видишь?
М-да! Ну, да, ладно, что с ослепленным то…
– Ты из-за имени?
Он посмотрел на меня, как на вошь неполноценную, и промолчал.Накал не ослабевал. По ночам у него над головой горел ночник – Тристан сочинял то ли оды своей Изольде, то ли еще что. Но собрать группу почему-то не получалось никак. Привели парня, который с грехом пополам повторил аккорды из хита то ли «Поющих гитар», то ли «Веселых ребят», чем немало повеселил Стаса. Остальные были еще хуже. Но в него вселился бес в виде неумолимой Изо: «Ты сумеешь, Стэн, или ты не тот, о ком я думаю. Я поговорю с Гашей Срадским, он порекомендует». Не помогло, Стаса никто в рок-тусовке не знал. Прошло полгода, у брата было написано полтора десятка песен и срежиссировано какое-то неведомое мне представление. Я держался от них подальше – психи, я терпеть не мог Изольду.
Все перевернулось в два дня. Сначала откуда-то проявился Тихий Молотило (Вася Тихий, ну, в смысле Тихоненко), стучавший еще с кем-то там. Он прослушал Стасовы пианинные опусы, подкрепленные горячими фантазиями о необыкновенных перспективах, и сказал:
– Стучаемо, буду. – Вася всегда был столь же краток, сколь и меток.
Бармалея за ручку привела Изольда:
– Боря Малеев, прошу не путать с Витей, который у Носова и «в школе и дома». У нас в Брянске на танцплощадке звездил. Его надо привести в порядок, и… – не договорила она, закуривая сигарету, но было ясно: парень не в теме, вообще выпадал из круга, его нельзя было выводить на люди. Курносый коротышка с сальными патлами. Что с него взять? Но я, московский сноб, не лез, пусть себе поиграются с брянским самородком. И отправят в утиль.
На другой день Стас пришел домой страшно возбужденным и, оттолкнув меня от мага, засунул туда свою пленку. Я был удивлен: хрипловатый, но свободный голос и затейливые, прямо скажем, мастерские рулады на гитаре. Надо признать.
– Ты слышишь? – торжествовал он. – Это же то, что надо.
– Он же того, не наш…
– Причешем, Павлик. Он у нас поживет, пока предки не вернулись. Твоего согласия не требуется.
– Его надо не причесать, а полностью перелицевать. Вернее, заново зачать. Где он играл? Изо говорила, что в ВИА «Красные тюльпаны». Назвались хотя бы что-то вроде «Тюль и Паны», но и до этого не доперли.
Тру-ля-ляшки для пэ-тэ-ушниц. Ему место знаешь где? На заводской окраине.
– А-а, плевать… Главное, чтобы пел от сердца, грозно хмурил брови и струной слезу выжимал. Остальное сами сделаем. А он, гад, умеет…
Молотило-молодчина нашел по дешевке, где репетировать: в Малаховке, в теплопункте, поставленном под слом, но еще с электричеством. И, естественно по вечерам. Три месяца, почти без выходных, Изольда – с ними. Рассказывали, как вскочив на трубу, минут десять визжала из-за крысы. Стас успокоил ее, рыдающую, только тем, что прижал ее голову к своей героической груди – истинный Тристан! На той высокой ноте в тот раз репетиция и закончилась. Столовался Боря частенько у нас, мама из жалости подливала ему, «сироте брянской», побольше. Меня сводило от того, как он чавкал и шумно засасывал чай.
– А вы, что, Стэн, втроем будете или на троих? Никого не нашли больше? – доставал его я.
– Нас с нетерпением ждут духовая секция из консерватории, а также струнные, включая арфу. И литавры с волынками из Шотландии. А больше никто к нам не хочет. Недальновидные, глупые людишки. Но всему свое время…
– Ясное дело. А кто ритм держать будет? Что это вообще будет?
– Увидишь…
– Ну, ну… Помидоры для вас я уже заготовил, сочные такие, прямо из Краснодара, мятые уже. А вообще я придумал для группы достойное название: «Жадный Лис, скрывающийся в бамбуковых зарослях». Кратко и понятно, бери, пока бесплатно – с тобой рифмоплетом станешь.
Моя шутка до брата не доползла, он нахмурился:
– Не-е… Это, конечно, классно, но… без «Изольды» как-то не то… Не-е. Одно время я думал о просто «Изо».
– Еще проще будет «Из» или вообще «И», главное произнести отрывисто, на одном дыхании, как «Йе».
– Нет. «Тристан плюс Изольда», и точка, – отрубил он. Как голову.
– Хватит вам, мальчики, – помирила нас мама; она обожала, когда мы, взрослые и больно умные, так препирались.
В один прекрасный день с мерзопакостной погодой брат торжественно вручил мне листок, на котором от руки было выведено:

«ТРИСТАН ПЛЮС ИЗОЛЬДА»
с представлением «ТРИСТА и ИЗОЛЬДУ» по Вагнеру
ЗДЕСЬ, 4-го, в СРЕДУ, ПОСЛЕ 8
(без опозданий)
К вам приедут:
Изольда – шаманский бубен и все остальное главное
Бармалей – гитара и вокал
Тихий Молотило – барабаны и бэк-вокал
Тристан – бас, клавиши, губная гармошка и вокал,композиции + тексты
Танцы. Работает буфет. Бутерброды с сыром

В дальнейшем только такого рода объявления и расклеивались. Исключений не было. Когда однажды, на нашем пике устроителям удалось каким-то чудом напечатать нормальную афишку, Стас велел наклеить поверх свой листок. Фирма все время работала без нравственных срывов.
– Премьера, премьера!!! Забитый под завязку зал предвкушает… Я, Стас, не смогу, мы с Катькой идем на день рождения к Валере.
– Ты мне понадобишься, потом объясню… А лучше, чтобы и Валера с Катькой тоже подтянулись.
– Так я же ни на чем не умею, только на нервах предков.
– Понадобишься, я сказал.
Никакого шока со мной, конечно, не случилось. Ребята сразу задеревенели, несмотря на опыт Бармалея и Молотило, микрофоны шумели, свистели, усилители подозрительно дымились. Приходилось делать незапланированные паузы. Стасовы шуточки не спасали: «Вот придет Изольда, она вам покажет… Я слышу ее тяжелые шаги… Ну, где же она, Молотило?» Тихий выдавал шаги на барабане: бум-м, бум-м, бум-м. – Боже, что же будет, когда она?..», – нагнетал он. Наконец после этих мытарств Тристан издал торжественный рык: «Она, Изольда!!! Ура-а-а! Мы спасены!»
Изольда появилась в синем халате и платке до бровей, со шваброй в руках и объявила: «Все, амба! Пылищи тута…», и невозмутимо принялась драить пол, отодвигая провода и тыкая тряпкой в ноги Тристана. Тут я, отрабатывая свою роль, крикнул из жиденького зала: «Давай еще, что ли…» Мои друзья под боком одобрительно зашумели. Катька свистнула, засунув четыре пальца в рот. Но Тристан сердито прикончил: «Балаган закрыт! Билеты возврату не подлежат». И тотчас грянул финальный блюз. Эти дешевые трюки добавили немного впечатлений, но не в них был цимус: что-то у меня не улеглось. Местные «Снегири» и «Экспресс» играли на чешских гитарах, аппаратура у них была лучше и заемный репертуар, популярней не бывает. Всем нравилось. Танцевать. Но – я это осознал позже – «Тристана + Изольду» слушали. Развлека ловки Тристана тут были ни при чем. Я, по крайней мере, остался с занозой от песенок.
Играли они потом часто, но я больше не ходил. Полтора летних месяца горбил ночным директором, то есть сторожем в вагоне-ресторане Москва-Владивосток и обратно. Потом умотал в Гурзуф прожигать заработанное праведно и не очень (торговля портвягиным налево по ночам). Но девизу: «Умеренность, воздержание и предусмотрительность!» остался верен, затаив в Москве загашник на джинсу, плащ и жизнь. Только вернулся, загорелый такой, как наш курс загнали на «картошку» дергать морковку. Стасика я не видел все лето, о «Тристане + Изольде» забыл вовсе, хотя по Молотило, пожалуй, соскучился, с ним приятно было тянуть пиво, он прекрасно молчал.
Брат сразу набросился на меня:
– У тебя деньги есть? У тебя деньги есть, – заключил он утвердительно. – Дай мне их. Твои деньги. Подобру-поздорову прошу, брат младший, но разумный. Кое-что из аппаратуры подкупить надо. И Борьке жить не на что. Совсем.
– Поэтому ты у матери целую сотню выклянчил, вампир?
– Сама, сама. Можно сказать, добровольно. Еще призналась, что ей нравится наша баллада-баланда «На Пасхе». А ты где пропадал все лето?
– Будто не знаешь.
– Тебе трудно было найти замену.
– Да, ладно… чтобы гаркнуть: «Жарь еще!» Слышал, вы все лето шарашили по Кавказу, по студенческим базам отдыха?
– Не только. И не шарашили, а выступали, неразумное создание. Советую с этой минуты правильно подбирать слова. А от тебя нам надо другое. По дороге расскажу. И собирайся, собирайся. Сегодня выступаем в «Мориса Тореза», туда еще со стороны куча народа подтянется.
– Угу, не куча, а горы людей, восторженные толпы. Автограф дашь?
Ответом мне был задранный нос. Как у Буратино, глядящего в небо. Команда была на месте. Изольда кинулась мне на шею, будто к матушке, приехавшей из Брянска проведать запропастившуюся дочку. Молотило промолчал что-то, а вот Бармалей едва кивнул и вновь отвернулся к стене.
– Оставь его, у него горячка. Предстартовая, – Стас покрутил пальцем у виска, но было видно, что и сам он не в себе. – Иди в зал, не до тебя.
Народу и впрямь подвалило порядочно. К выступлению все было готово, не то, что раньше, когда все приходилось таскать на своих горбах, самим расставлять и подключать – у группы уже были помощники. Был повешен легкий занавес-самоделка, сшитый из разношерстных лоскутов. Фоно за ним не уместилось и находилось сбоку. На его крышке стояла большое фото Изо, подмигивающей в зал. По углам – два юпитера. Надо же! Из-за занавески появился Валерка, наш дворовый дружок. Во фраке!!! С платочком в нагрудном кармане и цветком в петлице! Правда в кроссовках, белых и обалденных.
– Почтенная публика, леди и джентльмены! – патлатые и ободранные оболтусы одобрительно запыхтели.
– Меня зовут Аскольд. Не из могилы, успокойтесь. Можете звать меня Аск. Изольда обещала и сдержала свое слово: она пригнала к вам своих собу… сообщников, я хотел сказать: Бармалея, Молотило и Тристана, которые, как она полагает, умеют играть блюз и рок-н-ролл. Сама она задерживается, – это уже была известная мне песня. – Но, вот, она приветствует вас с фортепьяно. «Клянусь, отдать я был бы рад/И за улыбку, и за взгляд/Не только сердце или душу,/Но и штаны свои из плюша,/Свои последние штаны,/Уже не первой новизны» – это вставка была из Бернса (кто ему ее нашел только?). – Так… цветы можете оставить у входа, а аплодисменты берите с собой. Песни я не объявляю, их распевает вся страна!
Итак, – голос Валеры-Аскольда торжественно воспарил к потолку, – представление «Триста плюс Изоль…» – Окончание раздавил могучий бас, подхваченный гитарным аккордом. Занавес отдернули, Аск ухитрился еще вставить:
– Понеслась душа в рай…
Действо происходило на тесном пятачке, Боря и Стас едва не толкали друг друга, но зато создавали впечатление монолита. Оснащение группы заметно улучшилось: на Бармалее была гитара с двумя грифами, Молотило оброс колокольчиками и тарелками, за которыми его почти не было видно, микрофоны и усилители были уже приличными. Открывал программу «Ледяной блюз»:
Изольда, Изольда, Изольда из льда,
Растай, растай…
великолепно тянул Бармалей, не открывая глаз и раскачиваясь. Его вдруг прервал взвизг Изольды из-за кулис
«Все это ерунда!»
Вася ударил сразу во все свои сто тарелок!!! Блюз накрыл каждого, даже трезвого, зал помимо воли зааплодировал, но ему не дали ни секунды, тотчас последовал бешеный и короткий «Побитый певец» с забавным припевом:

Боли прежние заглохли,
Раны старые засохли,
Долбуны мои подохли, А я песенки пою.

Громкая реакция заглушила объявление: «Припев – от Николая Тряпкина». Я даже не успел понять, что обе вещи были как бы слизаны с “Led Zeppelin”, c их «С тех пор, как я тебя любил» и «Горячего пса», потому что это была все-таки «Тристан плюс Изольда», а не что иное. Ребята держались уверенно, словно играли вместе веками. Меня приятно удивило качество Стасова фортепьяно (я думал, он все забыл), была неплохая слаженность, а это достигалось непросто: когда Стас был на клавишах, Боре частенько приходилось переключаться на басовый гриф, Вася успевал бить во все, что гремело и звенело, из-за кулис слышался бубен Изольды. Вместе с аккордами на фоно одной рукой Стасик иногда ухитрялся еще и проникновенно пилить на губной гармошке. Этот блестящий музыкальный инструмент всю дорогу висел у него на цепочке на груди – выглядел Стэн стильно. Вася – само собой, был он в застегнутой наглухо на горле простецкой рубахе, которую откопал в скупке Тишинского рынка за трешку. Но и Бармалей им не уступал. Хотя ему-то это было и не нужно, никто на его наряд внимания не обращал, от него в зал расходились волны, а от гортанных вскриков бил разряд. Его вокал особенно захватывал во «Всеобщем помутнении», исполненном в темноте зала.
Концерт, а это был концерт, а не танцульки (хотя слушатели и толпились в фойе для плясок), длился полтора часа и завершился внезапно и традиционно: появлением Изольды, на этот раз со школьным колокольчиком в руке: «Мы гении от рок-н-ролла,/Успех до края доведен./Нам не хватает лишь престола./Концерт на этом !» – (откуда только эта дрянь?)Дзынь, дзынь – утвердил финал колокольчик. Валера, уже не Аск, вдруг заорал из зала:
– Да, это же не Изольда, вранье! Давай еще…
Тогда Тристан гаркнул в микрофон:
– Это провокатор! Уберите его! А мы сматываемся…
Бармалей сделал вид, что стягивает с плеча гитару, но тотчас группа грянула прощальный «Ледяной блюз». Между тем, подставные группы заломили Валере руки за спину и вышвырнули вон из зала (впоследствии он даже врал, что, попав как-то в чужие лапы, был запущен мордой в сугроб). По окончании я зашел к ним. Все были мокрые, как борцы после поединка, и будто бы недовольные. Дули пиво. Изольда, сидевшая на коленях у Стаса, выпустила к потолку колечки дыма и спросила у всех:
– Ну, как?
– Ничего, – буркнул я. – Кое кто не хочет расходиться.
– Он прав: именно, что ни-че-го и кое-кто…
– Изо, ты преувеличиваешь, – попытался защититься брат. – Клёво получилось.
– Что Изо, что? – вдруг взорвалась она, вскочив на ноги. – Да, пусти ты… В начале зал упустили. Пока их Борька не взял… Это, Стэн, твоя задача с самого начала завести их. А ты все время гонишь этот примитив: «Где ты, Изольда?» От этого тошнит уже… Всех. Тоже мне «гении рок-н-ролла»…
Дома я спросил:
– А чего Изольда выступает? Кто она такая в группе?
– А ты не понимаешь?.. Отбрось полназвания, и от группы останется 50 процентов, – при этом глаза его заволоклись. – Нет, младший и неразумный, не сдать тебе сессию по арифметике. Она права. И насчет Борьки тоже. Он вроде пообтерся. Знаешь, что было с ним самым трудным? Переобуть его из лаковых башмаков с золотой пряжкой и каблуками для роста в замшевые шузы. Чувак не понимал… –
Сам то Стасик неизвестно где достал белые парусиновые туфли, я такие видел только на Джеггере с раннего альбома «Роллингов», а еще на фото дедушки из тридцатых (там, где он в санатории в Сочи на фоне пальм).
– Но не в этом дело, Паша. Я знаю, ты это сделаешь… Я сам чувствую: нам надо иметь три-четыре сценария концертов. Чтобы их менять. Придумай приколы разные, монолог мне какой-нибудь, чтобы поддеть публику. Давно пора разнообразить бодягу. Все должно быть едино: музыка и спектакль. Изо – молодчина: мне действительно надо поработать над аранжировками.
– По-моему, у Изо на уме сделать из вас нечто вроде «Роллингов»; ну, чтобы пугать мамаш вопросом: «Хотите, чтобы ваша дочь вышла замуж за кого-нибудь из них?»
– На что я бы отвечал: «А мы-то сами этого захотим?» – отбросил вопрос брат.
Так «Тристан плюс Изольда» решила мою судьбу, жизнь определила – вон корешки моих книг. Рок-н-ролл всунул мне перо в руки. За время существования группы я написал не три, а восемь пьесок, не считая того, что каждую из них еще регулярно освежал. Вначале неизменно шло:
«Тристан очень страдал от раны, и никто не мог ему помочь… Я не советую присутствовать здесь тем невежам, которые не знают филолога-медиевиста Жозефа Бедье. Это он переложил рыцарскую легенду в роман. Все там поумирали… не пейте много любовного напитка, погубит. По повелению короля Марка – я знаю одного Марка с третьего курса, он действительно выглядит, как король, в своих портках от «Леви Страус» – так вот, Тристана и Изольду похоронили в одной часовне. Вскоре из могилы Тристана поднялся терновый куст…» – ну, и так далее. Кое-какие вещи я переделал из Бернса: «Я чисто одет,/ К лицу мне жилет,/ Сюртук мой опрятен и нов, брат./ Штаны без заплатки/ И галстук в порядке,/И взял я отличный аккорд, брат», – вещал в зал Тристан, демонстрируя здоровенную заплату на коленке. Это перед балладой «О джинсах с Трехгорки». «Король лакея своего назначит генералом,/ Но он не может никого назначить славным малым», – печально заключал он после «Песни о маршале-негодяе».
А еще я написал слова к дюжине песен – считай, стал поэтом-песенником, ну, как Ник Добронравов. Надо было тогда уже меня в Союз писателей! А мои сценарии, мои пьески… Да, их можно, их нужно было в Малый, к Цареву.
Благодаря им балаган стал осмысленнее. Там было, к примеру, такое. Вдоль сцены вдруг проходила Изольда в черном бархатном платье до пят с дымящейся кастрюлей в руках, объясняя на ходу: «Пельмени. Ребята час не ели, их надо подкормить, а то петь перестанут. Со сметаной…» Через минуту она в черном трико в горизонтальную белую полоску пересекала сцену, прокручивая «колеса» перед удивленной публикой – кандидатша по акробатике. «Пока остывает…» – выдавала она в движении. Или Тристан задумчиво размышлял вслух: «Недавно я слышал по ящику певца Хиля. «Подари мне лунный камень» – очень достойная вещь. Я подумал, что нам тоже обязательно нужно исполнить эту замечательную композицию. И он затягивал очень заунывно и очень гнусаво:

Отыщи мне лунный камень,
Талисман моей любви,
Под землей за облаками,
В небесах, в любой дали…

Далее еще более заунывно и гнусаво: «Подари мне лунный камень…» И тут, как гром средь ясного неба, вырывался визг Изольды (талантливый и правдоподобный):
«Я пойду и утоплюсь!!!»
Тотчас Валера-Аск выносил на сцену внушительного размера бульник, перевязанный веревкой, и жестами приглашал девушку из первого ряда примерить и поплавать. Пока публика переваривала, группа начинала «Осколок Марса» (на мои замечательные стихи, кстати). Забойный «Рок-скок» Бармалей мог завершить мурлыканием комсомольского: «Дома меня старость не застанет./Я в дороге, я в пути». На что Стэн с неподдельной злобой разъяснял: «Старость не застанет, а за поворотом старуха с косой прямо сейчас и встретит!» Из-за занавески голая изольдова рука высовывала натуральную косу, нацеливая ее на Бармалея.
В одном из сценариев Тристан объявлял короткий антракт: «Чтобы вам было легче справляться с пирожными и запивать их пивом, я расскажу вам одну правдивую историю, – тут он переходил на зловещий тон. "Был руководитель похоронного оркестра, Дирижер – молодой человек с роковым лицом. Он организовал траур-группу «До встречи». На это его сподвигла его девушка, выдававшая себя за Богиню. Он хотел произвести на нее самое благоприятное впечатление. Он играл на флейте, ею же и дирижировал. В оркестре был литаврист Архипыч. Он не всегда попадал в такт, который сам же и задавал. – При этом Молотило производил противный лязг чем-то. – Вот так примерно, только получше. Он умел произвести фурор, в нужный момент выдвигаясь вперед и выдавая безнадежно унылый звон. Кроме того, на нем были белые перчатки и громадный бант вместо замызганного шарфа. Звезда, словом. Дирижер был находчив и хваток, и умел заполнять неизбежные неловкие паузы: «Товарищи! Качества покойного, его славный жизненный путь обязывает нас сыграть реквием Моцарта. Вольфганг Амадей родился в 1756 году в Австрии, как это ни странно. Сочинять он начал с пеленок, выводя своим громким криком музыкальные рулады. В числе главных его произведений – «Волшебная флейта». Как у меня… Слушаем, товарищи, слушаем. Девушка в берете, не отвлекаемся. Но вот однажды, когда одна бурятка с прямыми ногами хоронила своего жениха из Конго, скончавшегося от перебора лимонада на дне рождения соседа по общаге, случился казус: музыканты неправильно истолковали заказ и начали «Прощание славянки» вместо ожидаемого земляками неудавшегося жениха спиричуэл. Пошел ропот, началась давка. Во избежание падения в яму Дирижер сделал неловкое движение, его волшебная флейта описала круг, – Тристан показывал рукой максимальную траекторию, – и плюхнулась на дно, в самую жижу. От неожиданности могильщики отпустили веревки, и ящик сверзился вниз. Раздался противный хруст сломанного музыкального инструмента, но тотчас заработали заступы. После этого позора карьера «До встречи» сошла на нет. – Бармалей тут исполнял на гитаре похоронный марш. – Архипыч прорвал свои белые перчатки, потерял бант и запил. Горькую. А как без него?.. Оркестр изгнали с кладбища. По совету своей Богини Дирижер стал подумывать о переименовании музыкального коллектива, – тут шла театральная пауза. – И вот… мы здесь!!! С вами «Тристан плюс Изольда»!– торжествовал он. – Пока вы это слушали, ваши пирожные схавали и запили пивом. Лопухи! Да?"
«Да», – отвечала наша клака, а за ней и одуревший зал.
Занятный номер привнесла Катька, правда лавры я, естественно, присвоил себе. Когда она приходила, то занимала место в первом ряду, и они со Стасом затевали злобную свару, неважно из-за чего. «Сапожник, халтуряло! – визжала она на ползала. Далее Катя начинала бомбардировать того леденцами «Театральные» – сам купил ей целую тонну. Наконец, шел перл:

«Вот тебе гадина,
Вот тебе подлюка,
Вот тебе за Гайдна,
Вот тебе за Глюка!»

Стэн защищался, прятался за Бармалея, и тогда доставалось ни в чем не повинному Боре. Сзади люди, как гуси, тянули шеи, чтобы понять. Стрелка выталкивали на зады, но она не унималась и там, но «Театральные» пульки долетали уже только до первых рядов. «Жаль, конфет больше нет», – успокаивалась, наконец, наша актриса. Катя, романтическая Катерина, она нашла это четверостишие у не менее романтической Новеллы Матвеевой.
Раз за разом Стэн расхвалил группу – это я ему «ободрал» Маяковского:

И бог заплачет над моею песнью,
Не мотив – судороги, сбитые комом.
И побежит по небу с хорошею вестью,
И будет, задыхаясь, напевать хит своим знакомым.

У группы случилось пополнение: в закулисные музыканты «самозаписался» Валера. Он добыл какую-то дудку или свирель, которую гордо называл «пикколо», по нашему «пи-пи около». Никто не возражал, только на сцене ему разрешалось появляться на задах и на прощальный поклон. С Изо разве поспоришь?
А с песенками вышло вот что. Первоначальные номера стали фирменными знаками группы, и, автоматом шли на ура. Но потом настоящий фурор пошел от сентиментальной и простенькой «В океане». Основу принес Боря из своей прежней жизни. Сначала это душещипание вообще отправили в отстой – совэстрада. Ее услышала Изо и стала пилить Стэна. Он переделал музыку и долго мучился с аранжировкой, я переписал слова, а Стасик меня:

Легко мне даже в Марианской бездне
Под окаянной тяжестью пучин,
Когда мы вместе, вместе, вместе.
Мне тяжело летать, когда один, один, один.

– Лучше не стала, – пробурчал он. – Ты будешь петь эту муру?
– Буду, – твердо ответил Бармалей.
Подумав, подумав, Тристан заключил:
– Тогда уж я сам, тут нужна особая искренность. Коей ты не грешишь.
– Смотри, не умри посередине от разрыва сердца.
Помнится, тогда ядовито встрял я:
– Мне тяжело кирять, когда один, один, один…
– Не боись, мы всегда с тобой, – был ответ-приглашение.
И все! Без повтора «Помутнения» или «Маршала» теоретически можно было бы обойтись, а эту, будь любезен, выдай на «бис» да еще раз в финале.
Удивительна была реакция еще на один хит. «А теперь, - объявлял Тристан, – я спою вам одну частушку. Слова, как это ни странно, написал Блок Александр, и писал он их четыре года, по букве в день. Можете пойти в библиотеку и проверить, хоть прям сейчас. Я повторяю, Блок, четыре буквы. Правда, мы его слегка улучшили».
Песенка-баллада-частушка с незатейливым мотивчиком исполнялась под гармошку, купленную в «Детском мире», и акустическую гитару Бармалея:

В сапогах бутылками,
Квасом припомажен,
С новой гармошкой
Стоит под крыльцом.
На крыльце вертлявая,
Фартучек повязан,
Каблучки со стуком,
Румяна лицом.
Припевчик был такой:
- Ангел мой, барышня,
Что же ты смеешься?
Ангел мой, барышня,
Куды целовать?

– Вот еще, стану я,
Пень неумытый,
Стану, такая,
Тебе отвечать!

Он, Блок, то есть, потом еще женился на ней зачем-то, а она оказалась дочкой Менделеева. Вот так», – заключал Стас.
Последние четыре строчки рвалась пропищать Изо, но мы ее единогласно отстранили: «Тебя и так что-то многовато». Тогда в отместку на премьере песни она вскочила «на крыльцо», быстро прорвалась к… Молотило и поцеловала его в губы. Вася был в шоке, Стасик – в ауте, Боря замерз надолго. Я зааплодировал. Зал захохотал и выдал овацию. Мы с удовольствием много раз повторяли этот трюк. После неизбежного заключительного «Ледяного блюза» наступал апофеоз. Молотило без сил падал на свои барабаны и обнимал их, как родную землю, Бармалей и Тристан расступались, и в центр выходила Изольда, королева Изольда, в раздобытом правдами, неправдами в одном драмкружке монаршем платье из плюша с пурпурной мантией, на голове у нее была противно серая картонная корона. Двое преклоняли колено и церемонно целовали ей ручку (Бармалей без должного пиетета, правда). Ну, что, Фредди Меркьюри, и «Куин»? Только спустя 20 лет я видел от вас что-то такое на «Уэмбли». «Тристан плюс Изольда» обогнала время и вас! «Данной мне властью объявляю о завершении сессии!!! Занавес падает. Почему не падает занавес? Эй, слуги! Занавес все-таки падает!» – высокомерно приказывала она. С высокомерностью у нее всегда было все в порядке. Станиславский (в миру Алексеев) шептал мне на ухо: «Верю!»

Балаган трясся вперед, кочки и ухабы остались, как нам казалось, позади, сейчас уже гравий, а впереди – хай-вей. Перед концертами нас подбирал «Жигуленок» с восторженным Сережей-добровольцем. В ДК мы заходили с черного входа, где приходилось проталкиваться через кого-то. «Это со мной», – небрежно объявлял Стас вахтеру. «Смотри, смотри, вон Тристан пошел», – слышалось сзади. «А кто такая Изольда?» – интересовался новичок. «Кто, кто… Жена Молотило». «Ну, ты – знаток. Просто живет со всеми. Ну, общая…» Тут я стал подозревать, что группу постигла Cлава. Она родилась в замызганных студенческих залах и на танцплощадках Кавказа и пока исходила из неширокого круга хиппарей, но он стремительно расширялся. Мы уже не искали, а нас приглашали, а к зиме мы уже и выбирали. Как-то пришли джазмены. Настоящие. Каждый в бороде. Покачали головами на нас, неполноценных, и ушли: «Это не блюз, примитив какой-то, финтифлюшки. Ни грамма импровизации и вообще… Но мелодисты из них ничего, и тексты забавные». За последнее мы их сразу простили, а, кроме того, слушали они нас целых полчаса, а ведь у нас не было их бород. Множились приятели, в которых некогда было разбираться. Иногда от них шла помощь. Борю пристроили экспедитором в какую-то подмосковную контору, там предоставили общежитие (жил он, естественно, по своим), репетировали мы уже в институтском ДК, потеснив и «Экспресс» и «Снегирей» (обе группы нас люто ненавидели, но повторять не решались), нам помогали с инструментами и оснасткой. Нас зауважали в тусовке – тут вовсю старалась Изо. «Душераздирающая, нечеловеческая музыка. На пятки нам наступаете, молодежь…», – расщедрился сам Гаша Срадский и похлопал по плечу… Бармалея. Стэн жаловался, что учиться нет никакой возможности – девицы одолевают, Изо ревнует и гоняет их только так. Мы стали нагловатыми, а, временами, и хамоватыми. Стас завел «хвост», ликвидировать который не горел, хотя ему и намекали, что достаточно только прийти к нужному молодому препу, любителю «Криденс».
На день рождения Бори мы подарили ему «Моральный кодекс строителя коммунизма» со своим вкладышем, содержащим ценные наставления. На вопрос: «А где вы выступаете?» надлежало теперь отвечать: «Правду» нужно читать», на предложение выпить – «О-кей, но я пью только шампанское «Кристалл» из Англии», а наглость: «Когда вы возьмете себе ритм-гитару?» отшивать: «Захвати инструмент и приходи завтра на выступление» и так далее в том же роде. К этому Изо угрожающе присовокупила устно: «И кончайте с панибратством с кем ни попадя – позолота сходит от прикосновения. Мы должны становиться призрачными, словно мираж», – она знала, где прячется Слава.
Но подкатили и гадости. Постоянно не было денег, не могли купить приличный орган. Особенно страдал Бармалей. В практику вошли поборы с приятелей из ближнего и дальнего круга. Давали охотно, но безобразно мало, левых концертов побаивались. Единственным источником более-менее были вспомоществования профкомов «контор», куда приезжали выступать. Иногда перепадало прямо на месте, из публики, но это редко (солидняк нас визитами не удостаивал). Боря роптал, за ним немного Вася. Группа все еще была монолитна, но пошли трещинки, язвочки. Бармалей и Молотило шептались о чем-то, Трясуновы, Валера и все наши кучковались отдельно, Изольда парила над земным. Боря предлагал расширить группу до «нормального» состава, облегчить репертуар для «большего охвата» и жарить по НИИ и прочим шарашкам, где платили.
– Может, еще по кабакам? – презрительно предложил Стас.
Борис промолчал, но идея завладела им. Через неделю он вышел с предложением: 50-летие какой-то крупной снабженческой конторы в ресторане «Загородный». Изо безразлично пожала плечами, Боря и Вася проголосовали «за», скрепя сердце, поддался Стас. Он вернулся рано, крепко пьяный и бешеный.
– Всё, кранты… Там собрались тетки вот с таким прическами и такими губами, – руками он показал и то и другое. – Им не нужен был блюз, они вообще не знают, что это такое. Там даже фоно не было. Ты знаешь, что там случилось? – ему нужен был мой вопрос.
– Что?
– Мы сыграли три вещи, а они орут из-за столов: давай «электричку» – ну, та, что сбежала от дебила, который по шпалам по привычке… У меня гитара из рук выпала. Я пошел и залпом выдул полпузыря коньяку. А Боря, как ни в чем ни бывало, сбацал. А потом начал какие-то блатные из своего брянского репертуара. И еще Высоцкого про Зину, а сам – видно, за клоуна. Вася сидит и ухмыляется. И щеточками, щеточками… Я говорю: вы рехнулись, что ли? Бес-по-лез-но. Я жахнул еще и ушел… Хорошо, что Изо не было.
Потом я от Васи узнал, сколько группа получила по уговору и сколько еще легло «на барабан», и не стал травмировать брата. Так наш баркас получил начальную течь. Мы не смогли заделать ее. Первой неладное почуяла Изо и предложила «отпуск», благо ей самой позарез надо было смотать домой. Все с облегчением согласились. Стэн прогуливал институт, много дрых, пытался писать новенькое, но ничего не шло. Мы не вспоминали о «Тристане». Брат грубовато пресекал назойливые звонки, ожидая единственного, но монаршая особа не баловала. Один доброхот все-таки прорвался с приятной вестью: Боря нещадно халтурил по кабакам… На собрании группы едва не случилась драка. Стас мрачно выслушал Борины оправдания и предложение, преподнесенное с деланным энтузиазмом:
– Сейчас в Москве двое из моих «Тюльпанов», они хотят поиграть с нами. В том нашем репертуарчике были классные вещицы, девчонки стонали. Можно нарубить серьезную капусту, если…
– Они хотят?.. И ты с ними? Это неизлечимо, ты ничего не понял… «Зачем я вас, родненький, узнала, зачем я полюбила вас?..», – пропел он ему. – Так что ли? Век бы вас не видеть.
– Да, пошел ты, эстеты х-херовы…
Дальше – больше, они чуть не сцепились. В нужный момент дверь открылась, и с порога переполненная Изо торжественно внесла:
– А, ну, брейк. Кажется, мы… Нас приглашают в Питер, а в конце марта едем в Таллин на фестиваль. Мы, мы… Ура-а-а!!!
Новость тотчас примирила скандалистов, пошли вопросы, что да как, что везти? Дело кончилось полноценной репетицией. Потом дружно пили портвейн – его любил Молотило. И мы тоже. Успех был и в Питере, и в Таллине.

Как-то… Я искал по ДК Валеру, а нарвался на… Изольда сидела на полу, Стасик лежал, его голова покоилась у нее на коленях, она склонилась к нему, рассматривая свое сокровище. Она легко целовала его лоб, играла прядями его волос, она что-то бормотала. В тишине я уловил есенинское: «Мы теперь уходим понемногу/В ту страну, где тишь и благодать./ Может быть, и скоро мне в дорогу/Бренные пожитки собирать».
– Не смей говорить мне такие вещи, – перебил он ее.
– Я это чувствую, Стэн, и мне тревожно. Как без тебя?
– «Изольда моя милая, Изольда моя любимая, в вас моя жизнь, в вас моя смерть», – так говорил настоящий Тристан, так говорю и я.
Она выпустила струйку дыма ему в лицо, он угорал от него, как от аромата розы. «Репетируют, что ли?» – я было открыл рот, но вовремя закрыл его. Было ли так у древних кельтов или?.. Скорее, «или». В кино такое показывают, это точно, только тошно, спать хочется. Тихонько я притворил дверь.

Надо было бы написать: «тревожный звонок». Звонок был обыкновенным: з-з-з. Женский голос:
– Здравствуй, Павел. Меня зовут… ну, скажем, Маргарита. Из комитета ВЛКСМ. Я звоню тебе относительно группы, и это очень важно. Ни в коем случае не вешай трубку, – я и не собирался. Марго заметно нервничала.
– Только если вы предлагаете группе где-то поиграть, то это надо к Изольде или Стэну. Я такие вопросы не решаю.
– Нет, нет, я о другом. Ты для этого кажешься самым уравновешенным. Тебе сейчас никто не мешает?
– Нет, Маргарита, которая, «скажем». – А как иначе следовало себя вести мне, наглой знаменитости?
– Тогда вот что… Лично мне ваш «Тристан» нравится, я, можно сказать, ваша поклонница, – голос ее дрожал. – Именно поэтому я и звоню. Так вот, мне стало достоверно известно, что вы находитесь… м-м-м, в разработке. Ну, ты понимаешь, о чем я? Прослушки нет, да и звоню я с улицы. За вас взялись всерьез. Там не нравятся ваши вольности, содержание песен, особенно «Всеобщего помутнения» и «Маршала-негодяя». Потом вы стали слишком заметны, вы выпадаете из ряда.
У меня от страха перехватило горло, но я выдавил:
– Из ряда? Это же здорово. И что из того?
– Что? – переспросила псевдо-Маргоша. Она была озадачена тем, что я еще у аппарата, а не в сортире с полными штанами. Тут я понял, что ей кто-то подсказывает, и мне стало еще более трясуче. – Вы понимаете, что вас раздавят? Вас ликвидируют. У них на Малеева полный воз компры, еще с Брянска, его могут и подсадить. Есть кое-что и на Тихоненко. Вам приплетут левые концерты, незаконные поборы. Уж брата попереть из комсомола и вуза – как нечего делать. И сразу в армию, на Чукотку. И будет полный каюк.
– Ка-юк?
– Именно. Если там решат, то да. Ты не знаешь степени информированности – у вас из ближнего окружения стучат вовсю. Фамилии назвать?
– Нет, я догадываюсь, – я пытался выглядеть достойно, но голос протух и выдавал.
– Боюсь, что не совсем. Ну, Изольда ваша, например. Королева брянская.
У меня отнялся язык, и помутилось в голове.
– Вы шутите? Она… бред какой-то.
– Ее здорово прихватили. Дурь курить пробовала, если хочешь знать. И тебе, Павел, не поздоровится.
– А мне-то за что?
– Чему ты удивляешься? Кто нынче слова пишет? Наполовину антисоветчина. А песенка «На Пасху», к чему это?
– Не «На Пасху», а «На Пасхе». И потом, это не мое, это Блок, Александр Блок. Может, знаете такого? – рожденное славой, мое хамло ответило вместо меня.
– Вот вас и заблокируют…
Тут я вовремя опомнился, и стало совсем страшно…
– И что же нам теперь делать? Вы сказали, что… ну, симпатизируете нам.
– Совсем другое дело, Павел. Включи-ка мозги – прости. Вам нужно затихнуть на пару месяцев. А потом легализуйтесь… напишите комсомольские песенки, снимите свое шутовство на сцене, смените наряды. Ведь вы же можете, у вас же есть такая симпатичная вещь, про океан. В конце концов, поезжайте летом со стройотрядами – поговорите в штабе ССО, они вас возьмут, я помогу. Трубите, что хотите стать настоящим ВИА, увеличьте состав, это вас перемешает как-то.
– Это невозможно, это крах всего…
– Как знать, как знать, а, может, начало карьеры. Вон у вас Боря какой… Иначе – каюк.
И тут чертушка, как нельзя кстати оказавшийся под боком, увидел, что челюсть моя по-прежнему открыта, и потянул за язык:
– А кто это у вас такой подсказчик? – рогатый-копытный убрал заикание и утвердил мой тон.
Марго замешкалась:
– Это неваж… – Отбой: ту-ту-ту.
Потную ладонь я вытер о свежую, прямо из шкафа, рубашку, вот тут, у сердца.
Я переваривал два дня и, наконец, позвонил в Ховрино. Стас обзавелся кое-какой деньгой и снял там в хрущобе однокомнатную квартиру на первом этаже. Но жил он, понятное дело, на седьмом небе, с Богиней.
– Пишу по ночам пока Изо дрыхнет. Идей полно. Приехал бы на новоселье.
– Ты хоть стулом обзаведись, Пушкин из Болдина-Ховрина. На чем сидеть? – В его счастливом мире было два полосатых матраса, три табуретки, одна из которых была занята телеком «Шилялис».– Изо дома?
– Угу.
– Тогда приехать надлежит тебе. Знаешь шашлычную на Солянке, там, в конце? Где тэксмены шамовку кушают. Стекляшка.
– Может, у нас дома? Я предков век не видал. Или век, как видал. Как правильно, поэт?
– Не имел чести лицезреть некоторое продолжительное время к взаимному удовлетворению сторон.
– По их нотациям, ох, как соскучился.
– Это не для их уха и, вообще, не для чьих. Давай через полтора часа, как штык. И, Тристан энд Изольда, вы там пьете любовный напиток?
– А то…
– Вот и захвати с собой бомбу. Бомба будет к месту.
– Так бы и сказал, что хочется дерябнуть поутру в романтической обстановке. Чтобы день сложился.
– Если бы, Стас, если бы…
– Ну, ты меня заинтриговал. Лечу, братец младший и неразумный. В такую-то рань… Это будет прекрасно!
Мы стояли спиной к пустому, но уже мутному залу. Я просто рассказал ему все, кроме гадости об Изольде. Он недвижимо буравил грязное стекло и молчал. Потом вытащил из пакета початый нами «Айгешат» и, не таясь, разлил по полному стакану.
– Мамаша, возьми-ка посуду, – он не заметил, что кое-что еще плещется на дне. – И что, каюк, говорят?
Я кивнул. «Мамаша» перед подсобкой прямо из горлышка добрала внутрь остатки любовного зелья – никак в кого-то сегодня втюрится.
– Советы нам интересные дали, прям по Боре. Кстати, он после Таллина заткнулся совсем. Даже блюз написал – а-а, ерундовый, но что-то соображать стал. Вообще Борька – молодчина. Я стал к нему относиться. Мы с тобой не знали, а он родичам каждый день звонит. И последние деньги шлет. – Я знал, да помалкивал от неизменной моей любви к Малееву. – Зря мы его гнобили. Сейчас туда укатил, матушка его в больницу загремела, сестра дурит. Не исключаю, что не струхнет. И Васька тоже. Момент не тот. Да и не обязательно им знать.
– Ты, что, хочешь все это похерить? – ужаснулся я. – Ты же нас всех погубишь. И Изольду тоже.
Он помолчал и вдруг решился.
– Слушай, прямо перед отъездом сюда мне позвонили. Не поверишь, из «Театра на Таганке», я еще никому не говорил, даже Изо, она в ванне сидела. Все ехал и изумлялся. Они пригласили нас выступить у них через месячишко. Под видом прослушивания и репетиции. Но будет полноценное представление. Вся богема соберется. Представляешь? Может, сам Володя будет, Хмель, Золото и другие. Да, это же… это… Ты напишешь новый сценарий, и такой, что… У меня сейчас идут классные песни… Мы сделаем их, эту знать, мы возьмем их… Это будет…
– … Каюк, ты погубишь ребят.
– Плевать.
– Ты забыл про наших иуд. Наши разработчики узнают, и все сорвут.
– Нам с тобой надо молчать, до последнего.
– Ну, да, по-партизански.
– А из советов твоей Маргаритки возьмем только про паузу. Пауза всегда хороша, – у брата горели глаза, он был в лихорадке. Я достал из-за пазухи четвертинку «Русской». «За упокой наших душ», – решил для себя я.
– Пообещай мне одно, Стас: ты ничего не скажешь Изо – что знает женщина, знает и свинья.
– Ты, что, ей не доверяешь? Ха-ха-ха, смешно. Ладно. А ты молодец, брат младший, но разумный. А то пригласил в шашлычную, а пришел бы без четвертинки… Мамаша, мамаша, стаканчики то оставь.
– Про Изо не забудь.
– Угу. Помаленьку, помаленьку, это же четвертинка – создание хрупкое.
Чем все это кончится? Где моя арестантская роба, кандалы с гирей? Картина Левитана «Владимирка».
Концерт на Таганке, ах какой! Для подготовки Стэн взбодрил всех мифическими гастролями в Киеве, Львове и Одессе с настоящим гонораром. Ах, какая шла подготовка. Как тогда, в теплопункте в Малаховке, только без крысы. Мой лучший сценарий, хоть и мрачноватый (прямо скажем, пропитанный безнадегой). Ах, какой концерт!..
«Таганка» не состоялась. После «Павелецкой» объявили сразу «Курскую» – пролет. Нам путано отказали за три дня до триумфа. За три дня до взятия Москвы. «Напрасно ждал Наполеон…» Нас выбили в аут, мы сдулись и распластались бесформенной тряпкой на гаревой дорожке. Я боялся, как бы со Стэном не случился нервный срыв.
Все разбрелись. Я в тот же день смылся в Крым. Раньше Стэну обещали военные лагеря в учебном центре на Щелковском шоссе, но вдруг объявили, что придется ехать со всеми в Белоруссию. Он безучастно согласился. Его не было тридцать дней.
В Ховрине его ждала записка: «Тристан, ты поймешь меня после того, что между нами произошло. Боря принял приглашение стать солистом ВИА «Верные друзья». Мне тоже там нашлось место. Я ухожу с ним. Прости. И.»
Как киношная Извицкая прикокошила Стриженова в «Сорок первом», так наша Изольда вмиг прикончила Тристана.

Мы пошатывались в той же шашлычной. С «Лучистым» было покончено, в дело пошла уже изящная четвертинка.
– Мы поссорились. Вдрызг. Она несла тот же бред, что твоя телефонная Маргарита – чтобы мы отказались, она молила меня. Я начал подозревать, что и ей звонили, и она сдалась, я обозвал ее. Она ни к селу, ни к городу разъярилась, Ирку приплела, а у меня с ней ничего никогда не было… Ты знаешь, Изо взрывается иногда. Она в дикой ярости бросилась на меня. Отстраняясь, я ударил ее, сильно получилось. У нее кровь пошла носом, она убежала. Все было кончено… – Как театрально, прямо для «Таганки»! – Паша, верни мне ее, умоляю тебя. Только ты сможешь. Черт с ним, с Борькой. Верни мне ее! – К «Театру на Таганке» примкнул «Малый».
– Стэн, послушай меня, Стасик… Да, перестань ты, возьми мозги в руки. Помнишь, я просил тебя молчать насчет «Таганки»? Это было здесь, вон в том углу. Ты сказал ей?
– Еще бы я не сказал. А что? Ну, что? Говори, паршивец.
– Она была иудой. – Я всегда ненавидел Изольду и всегда завидовал Стасу. Я не знал, что тремя словами, всего тремя, можно «замкнуть» человека. Я это сделал. Я тоже стал иудой.
– Что? Что ты сказал? Я тя щас подвешу за…
– У меня их уже нет, Стас, они сами отвалились, когда я услышал…
Провал на пять минут, может, на десять. На выручку пришли из-за спины:
– Простите, а можно автограф? – возле нас стояла девчушка из соседней студенческой компашки, я заметил, как они косились на нас и гадали: он, не он – ясно, о ком.
– Ты же Тристан? – она хлопала глазами и с надеждой протягивала брату тетрадку.
– Я уже не Тристан.
– И я уже не я. И без этих, как их… – пробурчал я.

«Тристан очень страдал от раны, и никто не мог ему помочь…»
Стас как бы поручил мне собрать новую группу. Вернее, он мне ничего не поручал, само собой выходило. Первое, что я с удовольствием решил, так это вымарать Изольду из названия. Получалось или «Триста Н» или «Три-Стэн». Еще я хотел вернуться к «Жадному Лису из бамбуковой рощи». Искать никого не пришлось – сами приходили (разнеслось мгновенно). Гитарист – виртуоз похлеще Бармалея. Стас раньше намекал, что хотел бы эпизодически иметь сакс и скрипку с девочкой. Я выполнил и это. Но теперь он удивил меня тем, что нам, якобы, нужен профессиональный пианист.
– А ты?
Он неопределенно пожал плечами, я принял это за тайный замысел поиграть на аккордеоне – заикался как-то об этом.
Стас бросил сочинительство и совсем не интересовался моими новыми текстами. Хотя один вымучил, продлив четверостишие опального Бродского. Обозвал он всё это «Вакуум». И мотивчик сложил нехилый, ясненький такой, как синее небо – гениально вышло. Только для барышень из ХIX века.

Навсегда расстаемся с тобой, дружок.
Нарисуй на бумаге простой кружок,
Это буду я: ничего внутри.
Посмотри на него, а потом сотри.

Да черт бы со мною: пустой кружок.
А вот что с тобою? Один молчок.
Хоть пять тысяч верст, хоть тридцать три
Нас не разделят, себе-то не ври.

Ну, и так далее, в том же духе про дружок-кружок. Припев был такой:

Я выброшу ластик и карандаш,
Сожгу ту бумажку. Тот бред был не наш…

Лирика, лирикой. Но не такая же слащавая. Эх, Стасик-Стэн, постыдился бы: кому они нынче нужны твои пустые кружки, а? Мне – нет. Изо, наверно, тоже. И уж точно не рок-группе.
Слушали вокалистов. Неожиданно на девушке Эвелине с глубоким низким голосом, прекрасно выдававшей джазовый вокализ, он открыл глаза, увидел, как она хороша собой, и прервал дальнейшие поиски. Начались репетиции, проходившие как-то вяло. Начал прогуливать Молотило. Однажды он явился крепко поддатый, постоял в уголке и заявил: «Не стучаемо». Он вернулся к прежним своим ребятам, с которыми впал в мертвый портвейновый запой. Тристан иногда испарялся из зала, и его обнаруживали в фойе за пивком. Ушел гитарист. Через три месяца такого безобразия Эва заявила, что залетела, что не верит в группу и что пусть, мол, Стас поступает, как хочет, а она будет рожать. Покатилось к свадьбе. После диплома Стасик загремел лейтенантом в армию на два года. У Валеры дядя был замом райвоенкома, отслужить можно было в Москве. «А-а, куда фишка ляжет… нам с Эвой жить негде». Фишка легла на аэродром «Обозерский» под Архангельском. Они вернулись с первенцем Федором. Эва, вполне домашняя, но все еще с вокализом, доносившемся из кухни, ждала погодка.
– Эва, а что там подавали на досуг?
– Мне – пеленки, а Стасик все время проводил на рыбалке.
– Квасил что ли?
– В том то и дело, что нет. Там был плотник Митрофаныч с язвой. Так вот, они на пару день и ночь…
Стас пошел в НИИ и быстро там прижился. Комсомольский секретарь еще долго держал его за Тристана и приставал с новой группой. Стас отнекивался, и единственное, на что его можно было сподвигнуть, так это на «Гори, гори, моя звезда» на институтских «котелках». А так, на работе он сидел допоздна, быстро завел себе плешку и стал незаменимым у зав. отделением Болтаева. Кандидатская была уже не за горами. «И почему мне, Болтаеву, приходится вас, Трясунов, убалтывать и встряхивать?» Но глаза у Стаса были как бы полузакрыты. Четыре года спустя они вдруг открылись на меня:
– Мне позвонил Боря Малеев.
– Это тот, который у нас нынче Борис Алый? Малеевым жить никак не получилось. Как был дешевым пижоном… Сколько он солировал в «Верных друзьях»? Год, два? А теперь он у нас завсегдатай «Голубого огонька», не выковырить. Король ПТУшниц. Патриотические песни, романсы для тетенек. Помяни меня, он еще народным станет.
– Не шипи, змей. Он на своем месте.
– А чего нужно то было?
– А ничего. Впал в воспоминания, спрашивал, не осталось ли у меня чего в загашнике для него, только из лирического. Предлагал встретиться. Я бы не стал тебе говорить, но… я хотел узнать что-нибудь об Изольде. Она была с ним полгода, потом сбежала куда-то… Ты не мог бы?.. Вот, он телефон оставил.
– А ты в курсах, кто автор «Осеннего плача» и «Преисподней», которые принесли Боре всесоюзную славу?
– Мы с тобой. Только они у нас не пошли.
– Как же, как же… Сам видел по телеку: «Муз. и слова Б. Алого»
– И что, тебя это трясет, Трясунов?
– Как любое воровство. Только кто подтвердит? Валера у него теперь импресарио. А остальные… Тех песен никто, кроме нас с тобой, не слышал.
– А-а, – он вяло махнул рукой и продолжил с большой заинтересованностью смотреть в ящик, по которому пел Мулерман, кажется, – я в этом не очень-то.
– Вспоминаешь «Лунный камень»?
– А, кстати, неплохая песня была.
Я пригляделся, он не шутил.
«Ярко-красный Боря» – так я его назвал – не обиделся и, даже снисходительно рассмеялся:
– Все шутите, братья?
Он точно знал имя и фамилию венгерского рокера, за которого скоропостижно выскочила Изольда, название группы, в которой он играл, и даже обещал достать телефон или адрес. Стасу я сказал, что след ее теряется на безбрежных просторах Восточной Европы. У брата жена и трое ребятишек.
Между прочим, Боре я загнал пять своих никчемных стишков и Стасов «Вакуум». За три сотни. С ним мы не встретились, потому что за виршами прибыл Валера, очень импозантный, почти такой, как Аск во фраке. Он был очень доволен судьбой и, наверное, так же «стучал», как в наши прежние времена. Он легко, по-приятельски сбил первоначальную цену вдвое.

В 2022 году на 70-летии Стаса я намеренно рассказал ему анекдот: «Когда дедушке было 76 лет, врач посоветовал ему каждый день проходить по три километра. Сейчас дедушке 81, и мы понятия не имеем, где он». Дело в том, что брат стал постоянно пропадать из дому, иногда надолго – не дозвониться ему. Жил он один, блюзменши Эвы уже не было в живых, и не раздавалось из кухни ее контральто. К детям переселиться никак не соглашался. За внезапные исчезновения на доктора наук жаловались и в институте. Стас не ухмыльнулся, как было бы в иное время, а наклонился к моему уху:
– Налей-ка мне, братец послушный, беленькой вон из той бутылки. Триста Тристан уже не осилит, а тридцать, пожалуй… Будь здоров… Врач со своими советами тут ни при чем. Я скажу тебе… – глаза его странно открылись, взор был ясен и вменяем. – Я ищу Изо, она, будто бы, вернулась в Брянск. Ты понимаешь? Ты понимаешь? – нажимал на меня, неразумного, он. – Остается только добраться до нее.
– Не дури, Стас. Вот тебе мой подарок, – решил я сменить опасную тему; я помнил, что в своем рабочем кабинете брат хранил снимок Изо, тот самый, что выставлялся нами когда-то на фортепьяно.
На флешку я собрал все любимые в молодости вещи Стаса, туда среди прочего я включил и «Лунный камень» – попотеть пришлось, чтобы раздобыть. Сейчас я дал знак. Первым «Желтой кирпичной дорогой» начинал ветхозаветный Элтон Джон (а кто из наших кумиров не ветхозаветный в такие-то годы?). Взгляд брата затуманился, я проследил его направление.
– Пойду.
– Куда? – встревожился я. – Танцевать? Пригласи Зою. Посмотри, как она сексапильна.
– Угу. Рыжую что ли?
По желтому паласу, как по кирпичной дороге, он пошел прямо, не огибая никого, едва не сбил Зою. Он смотрел вперед, туда в фойе, где на панно была светловолосая девушка перед кустами с яркими цветами. Мне показалось, что он шагнул прямо в это панно. Больше я его не видел. И никто тоже. Младшая его дочка, непутевая дурочка, раздраженно сообщила, что отец сбрендил, наверное. С того юбилейного банкета он ночью уехал в Брянск, где-было застрял, якобы устроился эпизодическим консультантом в тамошний Институт машиностроения и возвращаться не намерен. Но, как показал розыск, вскоре отбыл в Венгрию и далее еще куда-то. Она с удовольствием вселилась в его потрепанную квартиру. Я в очередной раз пощадил ее и не стал говорить ей о возможной причине выходки отца. Кто знает, достиг ли он своей цели?
Я всегда понапрасну завидовал братцу.

А вы говорите: куст разросся… Я, законченный циник, который никогда не говорил своим женщинам: «Моя любимая, в вас моя жизнь, в вас моя смерть», которого никто в ответ не заверял ничем подобным, который был трижды женат и однажды презрительно выставлен за порог вчистую, которого недолюбливают за что-то обе дочки, задаю вопрос вглубь веков: «Вам, кельты, разве такое снилось?» Эх… Достану-ка я с антресолей маг «Романтик», поставлю полуистлевшую пленку «Т+И»: «Мне тяжело летать, когда один, один, один…» и возьму на колени коньячок и Жозефа Бедье с его: «… и никто не мог ему помочь».
В вазе перед потрепанной мордой – ветка терновника, загнутая в никуда.
Такие дела. Вне времени.