Рассказ "На М"

НА «М»

Рассказ. О значении буквы в любовных делах.

(Работа извлечена из корзины, куда она попала
несколько лет назад из-за ревности жены)

Чертова дюжина, роковое очко, кол позорный, три семерки – блеф все это. «Три плюс два» отдыхают. Главное – буквы. Злополучная «Х», например. Знавал я Хусамутдина Худыбердыева, хуже худшего у него складывалось, заклевали его совсем, сами знаете почему. А еще был Киселев, так у него переставили две буквы, и на всю жизнь стал Сикелем. Так вот, он… Впрочем, речь не о нем.
Поговорим об «эМ». Кто не знает, – это 14-я буква алфавита. Миша Мельников (дубль-М) просто боготворит ее, и даже занырнул как-то за объяснениями в образно-эмоциональную теорию. Не знаю, чего он там почерпнул. Липли к нему симпатичные Эвелина, Юлия и Яна, но эти из конца алфавита. Не прошли Корнелия, Кира и Клара, хотя уже горячее выходило, но, будь ты хоть трижды Клаудией Шифер, хоть четырежды, выбор его неизменно был бы в пользу Матрены. С пивом – так же: «Было бы вчера «м»-пиво, все бы обошлось без богопротивного портвешка. Это в бурелом и загнало», – сокрушался было он. Будет тебе, Мик. А мадерца? Она была у нас неизбежна, как у старца Гришки Распутина. Кстати, ею его и подтравили прежде, чем того… в прорубь. Заметим, что «Три семерки» могли бы лишить историю стрельбы, утопления и прочих трагикомических ужасов. ММ жмурился и облизывался, когда мы назы-вали его Миком, как Джеггера, и Миллером (то есть по-русски мельником), как Артура, или Генри, или Глена (черт их разберет, кто есть кто), и обижался на Миклухо-Маклая, хоть и доказывали ему, что McLay прибыл к нам прямо из Шотландии, из Килмарнока или Данди, а, может, даже с озера Лох-Несс. Эстет он, наш Мишель, впечатлительный очень. Трудно мне с ним бывало. Как штангу поднимать.
Жена запропастилась, и я стою и читаю человека, у которого в фамилии две буквы из пяти – и-краткое: «Знал я одного старика, со склонов Бен Балбена, у которого Дьявол поселился под кроватью и звонил по ночам в колокольчик. Тогда он пошел поздно вечером в часовню, украл там коло-кол и вызвонил беса вон», – У. Йейтс (жаль, что по имени – Уильям, а не Йенс, позаикались бы дополнительно). Как старикан сработал, а? И вдруг сбоку:
– Макс! Писака! Ты-ы?
– Мик!!! Миллер!!!
Верить ли глазам и слуху? Не страшный ли сон?..Все, что положено, при случайной встрече закадычных институтских приятелей, у которых за плечами… Ох, боже ты мой… На что нам юность-дура дана? Семь послевузовских лет далеко нас развели. Мишу понесло в науку, он у нас человек самонадеянный и иногда неадекватно воспринимает жизнь. Такая встреча – чем не повод? Сдвинулись с прохода стройрынка в кафешку «Мрия» – капризному Мишелю подошло. Сморщившись, он отверг «Старого мельника»: «Я еще не старый» и взял желтого «Миллера». Новости шли легко, как второе пивко, пока я не задал невинный вопрос, уже из второстепенных – так, для трепа:
– А чего ты ушел из той шарашки? Ты говорил, что стал чуть ли уже не завлабом.
Мишель поперхнулся, загнул голову вверх, покрутил глазами, напряженно раздумывая и колеблясь:
– Ты и вправду хочешь знать?.. – будто хотел поведать о злодейском и нераскрытом убийстве директора той «шараги».
– Ну, так, слушай… Полезно будет. Черт побери их всех...
– С девицей попался? – зазлорадствовал я. Раньше я его победам без промаха немного завидовал. Был наш симпатяга Миша котярой мартовским, до женской коленки, ох, как охоч. Что его чуть и не погубило прямо на первом курсе, когда затуманенные глаза – на каждую юбку. Миклухо пришлось тогда нудно выкручиваться. Одногруппница по имени Манефа… Да за одно такое имя… без каких-либо раздумий и приданого… Ах, Мафа, Мафа, какая же ты была стерва. Штормяга с интригами и скандалами смыла Мафку с палубы (то бишь, из ВУЗа) – три «квадрата» в весеннюю сессию. Признаю здесь магию цифр: случись вместо трех двоек две тройки, и жизнь Мишина, возможно, сложилась бы иначе. А все любовь. До забвения интегрального исчисления. Весна в тот год была жаркой. Еле утряслось. Урок был по известной формуле: не заводи роман, где живешь, и наоборот. И Мельник будто бы усвоил его и с тех пор изменял нашим институтским девицам на стороне. На другой стороне Ленинского, в «Текстильном». За содействие в разъединении с Манефой он меня потом еще и поучал:
– И все почему? Как говорил один восточный мудрец тысячу лет назад: все, что постигает нас, будь то счастье и успех, – благодаря нашему прекрасному выбору и благоразумию; бедственные же состояние или неудачи – по при-чине нашего плохого выбора и упущения. Ты понял? Плохой выбор и упущения. Причем, наши, наши, а не чьи-то… Запомни…
Миша – парень что надо, хоть и не без заносов, большой эстет. Когда он начинает историю, то превращается она в тягомотину с бесконечными отступлениями, моралью, ненужными подробностями, заумствованиями и цитированием – все для пущего удара по слушателю-жертве. Но со мной то, со мной, читателем Йейтса с двумя и-краткое, зачем? Я сам тебе фору ка-ак дам. Уже начальное: «Верить ли глазам и слуху?» – это же от Антона Павловича. Так и хочется в ответ веничко-ерофеевское: «Здравствуй, наш простой советский сверхчеловек». Изложение он вел высокопарным, менторским тоном, от которого только чаще припадаешь к кружке. Сразу «затащил» за стол Данте, который еще и Алигьери, разве что пивка ему не плеснул: «Где властен разум, слитый со злобной волей и громадой сил, там для людей нет никакой защиты» – в том смысле, что «разум» – это изощренный женский план, «громада сил» – их чары, а «люди» – наш простодушный брат, вечно попадающийся на женскую приманку. Поскольку я как-то научился многое пропускать мимо ушей, то мне все эти штучки не мешали. А, ну-ка, Миша-Мишель-Мик-Мельник-Миклухо-Маклай и прочая, и прочая или просто Миллер, пожалте к делу, то есть давай по сути.
За соседним столом сидела розовощекая деваха с котловым кофе в руке и калорийкой наполовину уже за щекой. Меж ног она зажала безмерную сумку челночниц, из которой среди прочего торчал хвост соленой рыбины. Мне так и хотелось спросить: «Мадмуазель, где оторвали?» и выхватить закуску к пиву. Старик с колоколом мне был примером – тоже для святого дела. Она косила волооким глазом на нас и заинтересованно прислушивалась к Мишкиным завываниям. Выдвинутая к нам голова и слегка открытый рот предполагали ее соучастие. Но мой друг отгородил от нее свой рассказ согбенной спиной, а я из хулиганских побуждений торжественно поднял кружку, приветствуя ее. А что еще я мог сделать? По этикету еще XVI века запрещалось во время трапезы лобызаться, перегнувшись через стол, или плеваться. В ответ на мою мысль она презрительно вернулась к своему кофе. «Маруся-а!» – позвали из-за двери. Мой приятель вздрогнул и с облегчением проводил ее взглядом. Будто безвинная Маруся была как-то связана с его детективом. Занятно, однако…
Начало его рассказа можно было бы предварить только что прочитанным мною: «С глаз долой – из сердца вон: спесь мужская, женский стон…». Сущая ерунда случилась. Меж справочников, взятых накануне в институтской библиотеке, был листок, а на нем:
«Что же ты такой слепой?
Только протяни руку, и…
М" Далее даю прямую речь Мишеля: «Что-о-о? Я вам что, Женя Онегин? Первое апреля было, кажется, в апреле. Но интересно стало, кто эта «М», черт подери? Куда тянуть руку и что предлагается после «и»? Записку могли подбросить только в лаборатории, и выбор был прост как колун: Майя Модестовна, Марина или Машка-хулиганка. Была, правда, еще уборщица, тетя Марта. Итак, по 33 процента на каждую, один отдадим Марте – чем черт не шутит. Тренер по шахматам, незабвенный Кацнельсон Иван Моисеевич, еще учил: «Никогда не ставь сто против нуля. Сядешь играть вот с такой шваброй, а она – замаскированная чемпионка Вера Менчик, что вечно идет в разменчик. Или готовишься поставить мат пацеру (в миру «чайнику»-пижону), а тут – землетрясение, деревяшки на пол попадали; можешь спорить до хрипоты, а нету мата, и – все». В аналитическую лабораторию меня тогда засобачили. Даже удостоился на ковер к замдиру – во, как!»
Тут Мик взял чужой голос: «Вы понимаете, Михаил, – разглядывает меня Николай Сергеевич и так и сяк, словно в магазине. А сам Ник – потертый какой-то. Ну, как плесень. – От этого заказа много зависит, ох, как много…» Угу, сразу взлетим до небес, где заоблачные зарплаты… «Такие заказчики, что опозориться нельзя… Прошу вас, помогите девушкам: чтобы компьютеры не сбоили, с экс-элевскими табличками и графикой – чтобы все было красиво, в цвете. И перепишите алгоритм расчета, из инструкции хоть бы, но позаумнее. Нимцович рекомендовал вас как большого умельца. Не подведите… Да-а, и вот еще что… – задержал он меня у двери; была бы на свитере пуговица, схватился бы за нее. – В свободное время подсобите, пожалуйста, Майе Модестовне… У нее диссертация на выходе, а оформление – картинки, таблицы – ну, просто никакие… Формулы она не умеет набирать. Личная просьба…» Вот, в чем была фишка! «И не баловаться там с барышнями…» – и загоревал, словно потерял лопатник с тонной баксов».
Миклухо наконец-то вернулся к себе: «За прошлое вздыхал, старый хрыч. Ему уж за 50, а все – туда же. Говаривали, будто всего пять лет назад этот козлик еще был бедой женской части института, и только новая должность и брак с несравненной Майечкой пресекли его охоту. Знаешь, а ведь пожелание было кстати. О том же позубоскалил и наш завлаб «Немец»-Нимцович: мол, в малинник посылаем, не опозорься, высоко держи... «Что держать то?», «Сам знаешь, что: хвост, конечно», – так обменялись мы. Вообще то причин, чтобы пушить хвост, осталось в конторе раз, два и обчелся, но номера раз и два были безусловно в той лабе. Кто «раз», а кто «два» – в зависимости от вкуса. Плюс девчонка Маша – для тех, кто пуще всего ценит юность», – так Мик и сказал мне в обычной задушевной беседе: «пуще всего». Как в романе.
Далее Миня впал в ступор, взор заволокло – как через вуаль. Пока он заливает вздох пивком, продолжу я: короче и вернее будет. Таким винегретом из мельниковской прямой речи, собственных обобщений и домысливания мне и далее придется.
Ссыльная лаборатория была в старом корпусе, из которого недавно все жалкие людские остатки выселили, а хлам повыбрасывали. Здание встало на ремонт под офисы для арендаторов. И только Модестовна, пользуясь силой мужа, отстояла три свои комнаты – такой комфорт с личным кабинетиком ей в инженерном корпусе не светил. В ее хо-ромах сделали ремонт в первую очередь. А потом возник конфликт, то ли с денежным «мешком», который это затеял, то ли с ремонтниками-молдованами. Дело застопорилось, и осталась в пустом и ободранном корпусе только сверкающая лаборатория в торце четвертого этажа. Чтобы туда дотопать, задержи дыхание от пылищи из-под ног, повиляй туловищем между бочками с красками и мешками с цементом, да в полумраке не столкнись лбом с козлами. Зато, открыв новенькую дверь, ты попадаешь в райские кущи с Майей в придачу.
После «открытия» двери, Микки опять запнулся. И хорошо. Описание его изобиловало бы преувеличениями. Как пить дать, обычная бабешка. Но разве с ним поспоришь? «Она поворачивается к вам в новом кресле – здоровенное кресло ей недавно вкатили, из кожзаменителя». – Дался ему этот заменитель. Что, в натуральной коже было бы хуже? Но, значит, близко к правде. Кожзаменитель – свидетельство искренности. «Смотрелась она в нем классно, особенно если ножка была закинута на коленку. Майя… Тургенев развез бы о ней на пару страниц, а я нашел два слова, всего два. Целый час сверлил ее светлый затылок, так что она даже вопросительно повернулась. И меня озарило: «плавная королевна», – совершенно в стиле Микки. Далее он опять не удержался: «У каждой царственной женщины есть Тайное царство – оно для нее реальней, чем блеклый окрестный мир» - знаешь хоть, кто это? Роберт Грейвз!».
Ну, как мне не знать этого незаурядного поэта и автора исторических романов, родившегося в 1895 году и доигравшего волынку до 1985-го с игрой цифр? Но я не знал, и поэтому ответил утвердительно-удивленно:
– Ну…
Меж тем Мишель дул дальше: «Ей было около 40, но… Нет, не красавица. Лицо светлое, открытое, фигурка – все на месте, а губы… губы, как у Ким Бессинджер, слишком чувственные к ее спокойному облику. Но главное не это. Майя была плавна, как равнинная река. И эта ее особая тягучесть, тягучесть губ, талии, руки, плавность движения ноги наводили на фантазии». – (Ишь, ты, «тягучесть» нашел, Миклухо! Не иначе, как всплеск перед дряблостью.) – «Голубая кровь, поэтому и ушат с холодной водой всегда был при ней. Загляни в спокойные глаза, удивишься: «Чего это я?» Майе портил картинку ее нынешний муж – рядом с ней он казался неуместным. Говорили, что в первом браке как раз Майя поначалу смотрелась не ровней мужу-волейболисту, а расцвела к разводу – ее красавца быстро сломала водочка в бесконечных командировках. Наш директор-позерщик «назначил» ее «лицом» института, таскал надо, не надо в министерство и к фирмачам. «Эх, Майя, Майя…» – вздыхали последние институтские жеребцы, а за ними и я сам». – Известно, о чем, Миша. Мне ли тебя не знать? Что дальше то?
«Два года назад Майя притащила в обезлюдевшую лабу свою племянницу Марину. Двери стали открываться вслед упругим, вызывающим шагам, головы выглядывали из курилки. Неизвестно, куда еще для начала смотрели – на гриву рыжих взлохмаченных волос, а-ля Алла – достойное обрамление востренького личика – или на длинную, уверенную ногу (носок – вперед), нахально открытую короткой кожаной юбкой. Марина была в прошлом «художницей», то есть из гимнастики. Карьера ее завершилась в двадцать два, считай, в глубоком ветеранском возрасте. Возраст, возрастом, юные конкурентки, закулисная возня – все так, но было нечто, верно, темный случай, который в одночасье выкинул ее из спорта. Я ее этим доставал, но она не раскололась, конечно, но в остальном была вполне искренней. На «пенсии» в растерянности провела год. Ленивые поиски места – другим девочкам удавалось или хорошо замуж, или на подиум, а известным счастливицам – в телевизор. Но не ей, вечно «не пьедестальной», из запасной обоймы. Про-пал бойфренд-женишок гимнаст Женя, подруга-соперница, Верка, перехватила парня и довела до алтаря. Рекомендованный ей кем-то из прошлой жизни развязанный полумертвый подиумщик спросил: «А кто тебя, детка, прислал? Ты откуда?», уныло предложил постель, не очень расстроился из-за отлупа; такой же фотограф из глянцевого журнала сказал, что надо топ-лесс и не выпячивать лодыжку – велика: «Вас там не учили, что ли?» Запросил немало приплатить, да пошел он… И не ждали больше цветы на выходе – растворился неизвестный воздыхатель. Крах… Быстро сдулись накопления на модные шмотки и сумбурный и невинный в общем-то досуг. От нотаций родичей захандрила, и тут за нее взялась рассудительная тетка».
Третьей была хулиганка Машка, лет 19. После техникума. За дельность и проворность в работе, а также за частое пыхтение табачком прозвал ее «Паровозиком». Приземистая, плотненькая, черноглазая, в вечных свитере и джинсах, линялых и все мешком – выпендреж, конечно. Хвостик короток и забран простой резинкой. Ничего на озорную мысль не наводит, ну, ни-че-го. Свежесть тугих щечек – это, конечно, да. Но она и у бутуза на морозе. Майю за ворчание по разной там «фигне» она держала за «дамочку», как та ее ни ценила и премию ни прибавляла. Марину же Маша гнобила: «Ни хера не умеет, блатная, а еще себе…», – не договаривала она. Ее матюшок приводил в восторг – дай расцелую. Но для всех, кроме Модестовны, у нее всегда было наготове: «А-атва-али!» Доходчиво выходило. Как в темной подворотне. Классный кореш!
Был я в институте не на новенького, и с Майей сталкивался не раз. А с Мариной… ни хрена не вышло. На 50-летии конторы, когда всем стало уже горячо, заарканил ее на танец-другой и уволок на лестницу, где и отвоевал поцелуй. Правда, сорвалось с губ на ушко-шейку, но уже кое-что. Незлобная оплеуха означала, что можно было повторить свой маневр и немного распустить руки. Но возникла в дверях Майя:
– Марина! – провинившаяся, как школьница, шмыгнула мимо, а меня чуть-чуть поизучали.
Но вывод с «художницей» был: «уes», надо только прижать, как следует. Закусил я тогда удила и сразу забыл про Манефу и принцип разделения места жительства и близких отношений. Но мишень оказалась труднодосягаемой. Я злился: это, видать, тетка ее заизолировала. Будто нарочно все время сама поднимала трубку, после чего от Марины следовал мягкий отлуп. Месяц убил. Понятливый Немец просветил-посочувствовал: «Майечка ее замуж выдает. За какого-то хмыря из «Энергетического». Почти доктор. По себе племяннице жизнь кроит… Так что, Мельник, не будет муки, не дано тебе ни зерна, ни хрена… Как хотелось Майю назвать гадиной, только не про нее словцо. Но зубами поскрежетал: сама за сморчком, и девке жить не даешь. Так и закончилось:
– Вы мне больше не звоните, Миша. У меня свадьба через полмесяца.
– То есть на каторгу?
– Какая же это каторга? Наоборот…
Но не точка, помяни мое слово…».
Тут Мик даже хлопнул по столешнице, и к нам из углового стола повернулись азербайджанские носы. Он сделал большой глоток, чтобы затушить пожар.
Мне более-менее представилось из мишиных мелочей. Майя невольно обратила внимание на обаятельного верзилу давным-давно, и сердце на минутку защемило – так он напомнил ей первого мужа. Не было в ее жалком списке мужчины, который был бы так мил ее телу, как Игорек. Как это она его не спасла, как не удержала? Дура!!! Сорвалась тогда: ах, ты так, ты не хочешь слушать, ты не можешь взять себя в руки, ты мною пренебрегаешь, ты завел себе на стороне, там, в Перми, сын тебе побоку? Без тебя обойдемся, ухажеров много, и сына сама подниму. Ухажеры были, это да, а где настоящий мужчина? Ау-у! Одно убожество. Напрасны все эти ожидания, и сдалась, вышла за приставучего Николая Сергеевича. Тот хотел отношений попроще, но даже не мечтайте. Надежность и покой показались дороже. Или не дороже? Теперь вот Мельников не лез из головы. Ах, как бы она его зацеловала. И запустила бы руку в его кучерявые волосы и потерлась бы щекой о его мягкую бородку… Размечталась: таким длинноногих марин подавай. Во как я дорисовал картинку.
Оказавшись с Мариной в одной лабе, Миша конечно же продолжил. Но своеобразно, будто теперь было это ему по фигу – нейтральный треп о чем угодно. К примеру, как ее занесло сюда и почему смылась из спорта так внезапно? И вот что выходило. Тогда она была словно в ступоре – карьере ее подходил конец, но она запрещала себе этому верить. Даже когда на сбор привезли пятерых девчонок-соплячек, уже умевших делать все, что далось ей многолетними кровью и потом. Даже когда «мама родная» Нина Викентьевна стала равнодушно отводить глаза и забывала давать задания. Даже когда в групповые упражнения – последняя ее надежда попасть в сборную – ставят Верку и Гальку. Она запаниковала… И тут появился Григорий Захарович, его, спеца по акробатике, неизвестно зачем притащили сюда, в женское царство из Ростова, говорили для общей фэ-пэ и постановки чего-нибудь необычного. Сразу начал подкатывать ко всем подряд, включая саму Нину. Но к Марине особенно. Наобещал с три короба и даже начал дополнительно с ней заниматься. А был он противен до невозможности – толстый и наглый боров, бр-р. Ну, и не выдержала. Неправда, Мариночка. А случилась, верно, банальная история, каких в спорте без счета. Завалил он тебя как-то, глубоким вечером в пустом зале после третьей за день тренировки. Выжал последние силы, довел до изнеможения и слез. И завалил. На матах в закутке. Вышло просто, как с тряпичной куклой. Вся беда, что все это раскрылось – подглядел кто, или соседка-подруга по виду и соплям догадалась, или еще как. Вот так-то, гимнастка, так.
Теперь про Машку. При воспоминании о ней мишины глаза по-доброму щурились, губы расплывались. «Машка, она и есть Машка… Вечно поджидает ее мальчик-червячок из конструкторского. Жалкая котомка за плечами, сам – в такой же, как она, линялой одежонке, волосы какие-то не-мытые, даже после натуральной головомойки. Верный оруженосец. Все переживали за них. Как назло, этот Червячок постоянно застает их вместе за прокуром, и прям слышно, как скрипит зубами. Она звала его «Стась», я предложил музыкальное «Станс».
– А те, чо? Замерзни и нос укороти! – последовала благодарность от Маши.
– Я от тебя тащусь.
Струйка дыма ему в глаза – настоящий угольный локомотив».

Вы видели картину Иванова «Явление Христа»? Я не напишу лучше него: красок под рукой нету, одно гусиное перо – скрып, скрып. Явление Мельникова в лабе сопровождалось вот чем:
«Я возник в дверях «лабы» в лучах коридорной пыли и сказал:
– Меня зовут очень просто: господин Михаил Михайлович Мельников. Для близких – Мик Миллер. Я послан к вам провидением и нашим богом, Николаем Сергеевичем. Я готов сделать все, о чем вы меня попросите… или о чем подумаете… или о чем еще пока даже боитесь помыслить… Нас ждут великие дела!»
Ну и ну, Микки. Особенно впечатляют «лучи коридорной пыли». Вот что, на-ка тебе соленую сушку вместо уплывшего в деревню Язвищи Талдомского района рыбьего хвоста, а продолжу я. Представляю себе, что все замерли. Майя знала, что пришлют Мельникова, но тотчас растерялась и забыла про имидж умудренной и снисходительной.
– Ништяк излагает, – привычно ляпнула Машка.
– Мария! – укорила ее Модестовна. Марина прыснула в кулачок.
Мир, трудный и зыбкий женский мир был нарушен – индюка вбросили в курятник.
– Садись вон туда, в угол, лицом к стене, – расщедрилась Мария.
– Режим строгий или общий?
Наконец Майя оттаяла:
– Для вас – строгий, а то и гауптвахта в коридоре… – и удивилась себе: откуда что берется?
– За что? Я буду… как бестелесная тень, как доброе привидение.
– Тогда на хрен вообще ты тут нужен? – сама себе пробурчала Машка.
Злопамятный Мик знал, как ему быть. Начальницу надо проучить: подзавести, замутить, а потом бортонуть: все равно – нулевик, не выгорит. А цель – Марина. Тут тоже, скорее всего – зеро: свежее замужество, медовый месяц, слюни и все такое, а это, как ни крути, не располагает налево. Ну, хоть кровушки попить в удовольствие. А сейчас никакой охоты за ней, ничего. И держать Мариночку за матрешку. А с Машкой строить лады, она поддержит прямым, как пика, словом, или хоть фырканьем». («Как пика» здесь не годится; надо, Миш: «ласковым девичьим матерком». Учись, чудило!)
Бедная Майя… Когда надо, а когда и нет, робко подзывала Михаила к себе, он склонялся к монитору, иногда их плечи соприкасались на миг, потом он сгонял ее с места, чтобы сесть за комп, и тогда тоже можно было невольно задеть друг друга чем-то. Она потихоньку угорала… С Мариной зубоскалил, в основном на тему: «как там замужами за докторами? какой месяц следует за медовым, полынный?» и тому подобное. Марина нервничала, потому что Мик попал в точку: не было меда в тот месяц на Кипре, одна скука. Не того она ожидала от Мельникова, она загодя отрепетировала отпор и высокомерие, но все это впустую. Ничего! С теткой любезничает, с Машкой сошелся... А ей: «Вот, Мариночка, подумай, что такое ты ляпнула: «Она как бы его любила, но на самом деле у них все было хорошо». То есть: с ним она притворялась. Ты же все ровно наоборот имела в виду. Если бы про себя, а то про безвинную подружку. Мусор все эти «как бы» и «на самом деле». – (На филфак бы тебя, Миклухо, с твоими лекциями). Тогда в ход пустила старое, как мир: беспричинно косо стрельнуть, шур-шур капроном у него под ухом, шутливый щелчок в затылок, сладко потянуться на вопрос: «Все ли в порядке в молодой семье? Как последствия ночи и производительность труда?» И мстительный язычок. Тоска это, Мельник, примитив, давно тобой изученный. Как ты попался?
Машка, зоркая Машка, за сигареткой докладывала:
– А дамочка наша на тебя, кажись, запала. И Рыжая хвостом крутит, ш-шалава. Эх, раздерутся, во кайф! – и загадочный дым ему в глаза. «Ш-шалава» с двумя «ш» для усиления звучало круто.
– Ты, Маша – еnfant terrible или ребенок ужасный, по-французски. – (Не-е, на филфак, на филфак тебя надо сдать, Мышонок Микки).
– Кой черт я тебе ребенок?
Для подогрева Мик ловил случай, чтобы прилюдно позвонить то Миле, то Матильде. И развязно так: «Ми-и, ты меня волнуешь…» или «Мати-и, – тянул он. – Ну, как ты?» И тогда за спиной был скрежет зубовный: зр-р-р. Браво, Миллер!
Интригу смывала работа, накатывавшая волной. О, труд! Ода труду!!! Ты - убийца легкомыслия. Коллектив сплачивался, и флирт улетал в окошко. Начальница с головой «погружалась» в атомно-абсорбционный сепаратор (там хорошо отсеивались и ненужные фантазии), Машка шуровала на двух муфельных печках сразу и хемилюминесцентном хроматографе: «Ху-лю-мине, хром-хром» – приговаривала она. Вот она, магия букв! Марина пинцетом клала гирьки на чашку весов – именно ей доверялось это серьезное измерение. Мельников выдавал результат. Машка с удивлением рассматривала цветные диаграммы: «Во, бля-ха-муха!» Майя с гордостью носила отчеты мужу. Иногда корпели допоздна, никто не роптал.
Сорвалось и покатилось в одночасье. Марина из любопытства заглянула к тетке: «Чего это там затихли?» Мик навис над компьютером, а заодно и над начальницей, она же немного отстранилась в своем кресле (из кожзамените-ля, припомним), но не очень, до его плеча – микроны. Всяко бывает, но не так напряженно, не так… На шорох сзади увлеченные резко отпрянули друг от друга.
– Что у тебя? – досадливо донеслось от Майи.
Щечки румянились, она нервически поправила прическу, будто это Мельник ее примял. На следующий день «художница» дала залп по тетке: кожаная мини, еще из холостой жизни.
– Никак собралась куда? На баловство? – оценил Миша.
– Хоть бы и так. А, тебе что, завидно?
Майя была тут как тут:
– Марина!
Тетка прикрыла за ней дверь – значит, серьезно. Нотация была «о соответствии». «И потом… Не зарвалась ли ты с Мишей?» Марина свела к безделице, но не сдержалась: «Позвольте мне, тетя, – ранее было просто «Майя», и только при чужих с отчеством, – самой…» Слава богу, убереглась от бабьего: «За собой бы посмотрела, расплавилась совсем со своим помощничком».
– Поехало, – хрипло подытожила Машка. – Ну, держись... Дай-ка мне ведомость, вон там, на столе, рядом с книгой.
Книжкой была «Возвращение в Эдем» с наглой полуголой девкой на обложке. Нашла, что читать. Может, ей хулигана Миллера Генри? Нет, сложно. «Камасутру»? Сгорят щечки. На ведомости из книги вывалились фотки. Пикник где-то в Сыр-Бору. Как у постимпрессионистов. Вот Паровозик… нет, Паровозик ли это? Какая ладная! И симпатюшка, и ножка стройная, и грудки нахальные, даже взгляд – шлюшный какой-то. Та-ак, в обнимку с курносым качком-бугаем. А ручка шаловливая где? На животе-стиральной доске, чуть повыше плавок. На другом – уже сидит у того же бугая на загривке, коленки торчат из его подмышек. А он к ней с «Камасутрой». Сама научит. Вот-те и славный парень! Какое, однако, простодушие! Интересно, а причем тут Стась, скромно стоящий рядом? Так радостно смотрит на счастливую пару – черт их разберет, что у них там. Растет молодежь!
– Ты чо так долго? – внимательно полюбопытствовала уже не Паровозик.
«Помнится в тот день была среда, – наморщил лоб Миклухо. – Майя с утра была на встрече с французами с банкетом на закуску. А это значило: мыши в пляс. К четырем все переделали. Машка чего-то тянула со своим «хром-хромом», повторяя «ху-лю-мине?» и линять будто не собиралась.
– Ай-лю-тибе, и хром, хром – к тибе, – выдал я ей. – (Долго это готовил, Мишутка?) – Я бы тебе за «ху-лю-мине» «Оскара» дал.
– Чего бы ты мне дал? – сделала глаза Маша и в довершение показала язык а-ля Маринка. Она не торопилась пока – ха-ха – не снялась рыжуля. Словно сторожила. Во, дела!
– А ты чо?
– Мне, Маш, еще для Модестовны кое-что доделать надо.
– Угу. А то не приголубит.
Ты бы видел Марину», – тут голос Мишеля дрогнул, и дальше лучше я сам, перо мое твердо и остро – можно дырки в бумаге делать.
Майю он проворонил. Как долго она уже была там, за спиной?
– А что, девочки ушли? – вспугнул его тихий голос. Вообще-то начальница дисциплину держала: «Не забалуешь», – с уважением отзывалась Маша. «Майя была… Майя была… – у Миши присох язык к горлу. – Новая прическа, костюм, ставший мужу тонну баксов, наверное. Она была… безупречна. Королевна!»
– Сидите, сидите. Думаю, заеду. Не проверять, Миша… Скучно с французами, хоть и коньяку выпила. А вы хотите? У меня в сейфе есть, тоже французский.
И тут у Миллера защемило, и ком в горле прилип к присохшему ранее языку.
– Зачем спрашиваете? А, что, французики там за вами не поухаживали?
– А думаете, стоит? Все шпендрики какие-то…
– Я бы… ну, не устоял. Особенно сегодня. Вы такая… Знаете, мне вчера попался стишок старого поэта Грузинова, как раз о вас: Смех твой, Майя, смех певучий;/Голос твой призывно-сладок;/Ослепляет лик твой жгучий,/Манит чарами загадок. - (Где он только раскопал этого Грузинова, скажите мне на милость, где? Думаю, что именно им то он ее и сразил окончательно).
Она долго молчала.
– А-а, бросьте комплименты эти… Мне, Мишенька, скоро уже… сын – в девятом. – Она вернулась с двумя бокалами, тот, что до половины, поставила перед Мельником. Сама… сама устроилась на углу стола, скрестила ноги, колено – в сантиметрах. Нужно только неловкое движение. Он вспомнил: «Протяни руку и…» Она, Майя!!!
– За что выпьем, Миша?
– Не знаю… За ваше счастье. Майя – богиня весны, кажется, по-древнегречески. – (Хороший прием, Миша, это тоже специально выискал где-то?)
– А где оно, Миша? Далеко, не дотянешься.
Вот и подтверждение! Рядом!!! Мельник залпом махнул бокал. Рука его вернулась на стол, к мышке, притулилась там же, только запястье лизнуло колено, да так и осталось на месте.
– Миша…
– Что, Майя Моде..?
«Я чуть не рехнулся, клянусь тебе. Я поддавался мягкости ее губ, я плавал в ее чудном пряном запахе, я радовался податливости ее тела, я чувствовал ее вес, я сходил с ума от всех ее бретелек и кружавчиков – (Как это на тебя похоже: кружавчики тебя больше всего занимали.) – Я утопал лицом где-то между ее плечом и шеей, я слушал ее шепот, слова не имели значения», – и все такое прочее. Микки совсем уж впал в патетику: плавал он, видите ли... И выхлоп после коньяка – пряный разве?
– А кресло – из кожзаменителя?
– А причем тут это?
– Ну, как же, королевна. Ей вообще-то для таких дел ложе к месту будет. – Зря я так. Михаил Мельников сжал в руке кружку: сейчас она полетит мне в морду. Досада до сих пор клокотала в нем: «Ты представляешь, именно когда мы были на пороге… хлопнула дальняя дверь, звякнуло ведро и донеслось: «Опять мелу нанесли. И хде оне токо ходють?» – (Своевременный удар бабки Марты тряпкой по конкурентке). – Ч-черт! Знаешь, я в той паутине ведь прошептал ей в ухо: «Прости, я не знал, что это ты написала». «Что? Кто? Кому? Молчи, молчи. Ты запутался, Миша, мы оба запутались». Я, друг мой, был этой правдой обескуражен. В такие сокровенные минуты не лгут».
Еще как, но сейчас я с тобой согласен. Становилось смешнее. Не Майя. Четыре минус одна. У бабки Марты шансы растут. Надо бы еще пивка. Для ясности восприятия.
«Я - трус. Как все мужчины. Уже на улице опомнился». – (Тоже мне, открытие, всегда был им, Мельник. С бедняжкой Мафой, не помнишь, что ли?) – Тогда нас помимо уборщицы развел звонок мужа – заедет». И был лишь робкий вопрос Майи: «Ты не жалеешь?», и ты честно ответил: «Конечно, нет». И все-таки ты трусил.
Нарочно опоздал наутро на час – Майя приходила раньше других и в этот раз на удивление всем это опоздание проглотила молча. Она уже стояла в дверях с сумкой – вторая серия с французами, в Лавру на целый день. Уф-ф! На прощанье она снисходительно усмехнулась на кожаную мини племянницы и кивнула Мельнику.
Едва за начальницей хлопнула дверь, Марина доложила:
– Бушевала тут со своим, а потом и с директором: мол, я вам, что, девушка по вызову? Как тебе? Экскорт-дама. Разве что за бесплатно, – не преминула уколоть она.
– Эскорт – без первого «к», – (не упустил наш лектор).
– А чего это она? Извинялась будто? Учти, я тетю в обиду не дам.
– Встанешь грудью на защиту?
– А ты был бы против?
Однако у них была работа – отвлекло. Маринка, проходя мимо, два раза шлепнула его по затылку и вообще, не обращая внимания на Машку, подклеивалась. Но что-то она была ему по фигу – дело с Майей тревожило. В обед он рванул к Немцу гонять блиц, на полпути чертыхнулся: забыл часы – значит, пару партий стоять в очереди. Вернулся-таки. Вон Машка потопала на обед со своим Стасем. Марина перед зеркалом, стоявшем на полке, начесывала гриву, там же были и часы.
– Майя звонила, тебя спрашивала.
– Чего хотела?
– Будто не знаешь? Нашел себе…
– Чушь несешь, – и потянулся к полке мимо нее.
Она истолковала по-своему и отогнулась прочь:
– Не смей...
– Не смею, принцесса, не смею, мне бы только свое взять.
– Ты мне мешаешь, – капризно она вырвала у Маклая часы и подняла вверх. «Есть такая игра: попробуй отними. Смотрелась она, доложу я тебе… охренеть можно. Как в своей гимнастике когда-то, и юбочка поднялась до крайних пределов. Тут меня осенило: «Протяни руку и…» Все-таки Марина!»
– Ты мне написала?
– Что? О чем ты? Это Машкины таблицы…
– Я не об этом.
Она даже не врубилась, заботило ее другое:
– Сейчас брошу…»
Ну, а дальше Миллер мог бы и не рассказывать. Детство с насильственным отъемом часов, поцелуйчик, на который получил-таки ответ, сзади узкая скамейка, какие в поликлиниках стоят… «Начал ее гнуть туда и в запале вспомнил мудрого Кацнельсона: «Бывает, Миша, что в яростной атаке уже ничего не соображаешь, все ставишь на кон, и ферзя отдашь, и тогда в награду – мат!!!» Мат – сдайся, враг, замри и ляг – она вся размякла, хоть и бормочет, мол, не смей и тут же, что дверь открыта. Но прежде мата дали мне смертельный шах, дружище, прямо из коридора – шаги и слова, и я точно увидел, как в фокусе – (странно, «в лучах пыли», что ли?) – Машу и Стася. Бес их вернул». – (Бес тебя попутал, а их вернул архангел Михаил, чтобы тебя, Маклай, несгибаемого воина-завоевателя родом с озера Лох-Несс, уберечь от унижения с неприличной возней на банкетке). «Самое смешное, но пришельцы так и не явились, словно растворились – («в лучах пыли» опять же). А я ее уже грубовато отпихнул и, сам понимаешь, что там у нее в мозгах случилось... Со мной она больше в тот день не разговаривала. Но вывод, каков вывод: не Марина. Вот те на! Тетка Марта с метлой вырвалась на финишную прямую. Я не верил, что это Машка, хоть она тогда и смышленно ухмылялась.
Настала пятница. Только бы выжить. Майя и Марина… Они или сожгут друг друга или меня раздерут пополам – гибель мукомола! Майя сразу заподозрила: Марина в «нормальном» платье, и ко мне – вечно спиной. Что тут было вчера? Что?
– Михаил, зайдите…
Марина просверлила меня сзади.
– Прикройте дверь…– поколебалась и решилась: – У вас что-то серьезное? Ну, с этой?..
– Майя Модестовна, как вы?..
Тут она взяла себя в руки и даже съязвила:
– Зря я вам коньяк наливала, Миша.
– Не зря, совершенно не зря. Я такого еще не пил…
– Правда? Ну, ладно, идите, а то… – дрогнула и не-много успокоилась она.
Между тем, на стол мне легли часы с полки.
– Забери, мешают. – То есть полный развод.
– А, ну поставь на место, – вскипел я и с этим перехватил Маринин локоть так, что она вскрикнула.
– Пусти, дурак… Ты чего? Бешеный какой-то… Теперь синяк будет.
– И прекрасно, – эта моя свирепость вмиг вернула все на место.
– Ну, не сердись, Миш. Ладно? Не сердишься, нет? Мир?
Черт знает что: обе – победительницы. Получалось по Йейтсу, что с двумя и-краткое, только наоборот: спесь женская, а стон мужской. Машка ржет.
– Маш, пойдем покурим, сил нет …
– Только что ходили, некогда мне, надо щас на ху-лю-мине хром-хромить.
– Брось, я тебе свой стишок подарю, специально для тебя написал, целый день корпел.
– Для меня-а? Врешь? Ладно, а я тебе чо покажу. Для разгрузки.
Все двери в коридоре были не запреты, кроме соседней. Машка дернула за замок, дужка легко выскочила. Вз-зз – скрипнула дверь, как в примитивном детективе.
– Мы тут со Стасем иногда поддаем по вечеру.
– А вчера?
– В обед пивком разминались. – Вот и разгадка исчезновения парочки. Лучи пыли тут ни при чем.
Комната была пуста, приготовлена к ремонту, только пылища. Тропка вела к окну, там на полу стояли бутылки. Портвейн 777 и «Невское светлое». Маша поманила меня и развернула.
– Смотри!
Над дверью на мерзкой зеленой краске цветными мелками была намалевана пара за извечным, как мир, действом. Он был, как положено, гигантом, а она – большой искусницей.
– Красота! Левитан, великий русский художник. «Сватовство гусара». Сама рисовала? С натуры?
– Еще чего, ремонтники, – не смутилась она, продолжая пялиться на картину. – Ты давай стишок.
– К маленькой Мане,/что на диване/Сидела и ела пи-рог,/Сошел паучище,/ Уставил глазища/ И Маню спугнул за порог.
– Слова спишешь? Паук – это ты, что ли? Спугнул. Сам не наложи. Ну, ты попал: Майя Модестовна, королевна… – передразнила она. – «Мариночка, как там дома в койке?» Довел девок. Не боись, Мик. Будет тебе и Майечка – сама к тебе прильнет. И Рыжая, прижми ее только построже. Кстати, а кто первее будет?
– Ты!!! – это вырвалось от глухой ярости.
– Да, ладно, туфту то гнать, – она хрипло рассмеялась. Не поверила. Мы выстрелили друг другу в глаза, она обдала меня дымком, и не отвела хулиганистого взгляда. И вдруг поверила. Прошла невозможность правды, и были и счастливое открытие, и женский триумф, даже уже спесь победительницы. (Ну-у, Миклухо, эк, понесло тебя. Невозможность правды – это то, что равно возможности лжи? Я тебе не Марина и не Маша, чтобы в меня такими бульниками).
– Маш, твоя записка, ну, насчет вытянутой руки? Ты? – прямиком попер я.
– Чо несешь? Я стихи не умею.
Стоп, машина. Я не ослышался? Правда! – (Мик, обычно ты выражаешься более изысканно: «невозможность лжи», например).
– Колись. Было?
Чи-иво? Я… вот фотки специально тебе подсунула, чтоб ты не держал меня, ну, за… – тут она запнулась, – за чулок.
До «омерзительной девственницы» она еще не доучилась. Вот так! И не Машка! Значит, тетка Марта. Свершилось! Один шанс бьет 99. А, может, я ошибаюсь?
– Маш, дай я тебя за это чмокну. По-дружески, в щечку.
– Как? А-атва-али, – прозвучало как призыв. Мы потянулись друг к другу, и началась известная возня; вплотную нам стало как-то неловко, и Маша на секунду отстранилась. И, слава богу, потому что дверь скрипнула, и в комнату просунулась голова Стася. Мы успели отпрянуть друг от друга, но сомнений в том, что здесь было, не возникало. В смущении я, как красна девица, опустил глаза ниц. Но не Маша:
– Ты чо приперся? – она тараном пошла на незваного гостя.
– Я… я, ничего.
Через полчаса она вернулась за стол. Я мельком посмотрел – никакого смущения. Более того… В общем, и она включилась в этот цирк.
– Отвали, – это резко и угрожающе Марине. – Миша мне должен таблицу переделать. – «Миша» было новеньким, прежде – только Мик. Она подсела ко мне бок в бок, рука легла на спинку моего стула:
– Пиши слова, обещал.
Марина разинула рот. Через пару минут Машка по пустяку нагрубила удивленной начальнице. Господи, хоть бы переместиться в другой часовой пояс, в Чулым, например. Давай же пятница, догорай скорей! Но господь распорядился мудрее: спустил к нам, вернее, поднял по лестнице (как правильно то будет?) сразу пять забракованных раньше проб. Обработать по полной схеме и тотчас! На радость пошел аврал или иначе, как у Буратино: «В стране дураков закипела работа». Кончили в восьмом часу. Майя просмотрела таблицы.
– Нормально! А теперь можно и домой.
– К кому? - брякнул я привычный прикол, будто ничего вокруг не висело.
– По домам, по домам, Миша, успокойтесь. Кстати, у меня к вам дело…
Я уже был на низком старте, чтобы по отмашке лбом выбить дверь, но, пригвожденный приказом начальницы, обнаружил, что окружен. Дверь (тыл) караулила Машка, Марина держала окно (фланг), Майя наступала с фронта. До чего же каждая была хороша! – (Это только бог три лик и триедин, а тебе бы, Мишутка, давно надо было бы определиться).
– Мы как-то договаривались, что сделаете мне вот это, – в руках Майя держала стопочку бумаг. – Теперь мне это срочно. К понедельнику, если можно. И… проводите меня до автобуса, я расскажу, что и как, – и всучила мне листы.
– А по телефону никак? – уязвила Марина. – Может, меня довезешь до «Войковской»? По пути ведь. Я – к подруге. Сергей Палыч отпустил.
Я в панике повернулся к Маше – последняя надежда.
– А я бы выпила винца, и – в кино. Завалимся, а? Кстати, спасибо за стишок.
– Какой? – одновременно изумились Майя и Марина.
– К девушке Мане, что на диване сидела, лакая портвейн… А в конце: и все с ней о-кей. А серединку я не помню.
– Маша!!! Ну, как тебе не…
Вздох облегчения, все заулыбались, расслабились. Маша зачем-то повернулась к Марине. И в этот миг – (внимание, почтенная цирковая публика!) – каждая сделала шаг ко мне навстречу – а-ах! Все, конец! Штурм мельницы, впереди капитуляция, позорный плен и пытки. Ни за что! Я втянул голову в плечи и стрелой прорвал оцепление…»
«Чудно порой ведет себя любовник: то на деревья лезет, то в терновник», - предупреждал тебя, Мик, Джеффри Чосер еще в 1390 году. Поделом тебе, Миллер: ты трижды с треском провалил дело – когда такое с тобой бывало? Такое не прощается – ты нажил себе всеобщего презрения на шесть пудов. Однако, рассказ твой затянулся, сейчас жена моя вернется, а я еще не знаю развязки. Развязка же была коротка.
За уикенд Мишутка остыл и выработал линию поведения, потому и воспрянул духом. Подозреваю, что линия распадалась на три пунктира, куда занесет нелегкая: первая – Майя сама придумает… вторая – как-нибудь заволочь Марину к себе… третья – сходить с Машкой на «Эммануэль», на боковые места. Миша, Миша, пока не поздно сделай так: три минус два, а еще лучше минус три или даже четыре, если считать с Мартой.
В институт он пошел, как всегда, с задней проходной. Не очень удивился Стасю, очевидно, давно его поджидавшему у ворот.
– Поговорить надо.
Надо, так надо, в конце концов, совесть у него – наполовину чиста. Стась завел его за трансформаторную будку. Драться что ли? Из ниоткуда возник курносый бугай-качок с Машкиной фотки. Он любезно улыбался. Первый удар пришелся под дых, второй – не в глаз, а в бровь, кажись, свинчаткой, третий – меж ног, очень точно, четвертый, лишний уже, не знамо куда и зачем. Мик попытался разогнуться, но бугай толкнул его в грудь, а Стась услужливо подсек сзади. Взлет был с подпрыгом – ноги вверх, руки – в стороны. Портфель с размаху ударился о стену, в нем хрустнуло (это Мельников прикупил по дороге пару «Миллеров» на обед – для уверенности), а сам – блям-с – в глубокую зловонную лужу – здесь, очевидно, был устроен экспресс-сортир. Стась наступил ему на грудь, прямо на белый свитер, качок с размаху злобно ударил башмаком в коленную чашечку:
– Еще раз сунешься к Машке… Тебе ясно?
На этом и кончается кобелирование нашего Мельника. «Кое-как отмылся под краном что нашел рядом, и похромал домой. У метро забрали в отделение – (правильно, Мик, будет: «замели в ментовку») – через пару часов отпустили: «Провонял нам тут все!» До дому – сто верст, капусты на тачку нету, обчистили, оборотни, и в автобус не сядешь – амбре. Дома только и сил было, что отмыться; выпил два стакана водки для обезболивания, про закуску забыл. И заснул. На другой день позвонил, сказался больным, а бюллетень, конечно, не взял. Вышел в свою лабу, к Нимцовичу, а он мне бац: давай, мол, по собственному за два дня прогула. «Прости, мол, это Модестовна настояла, как ей откажешь? Как я не сопротивлялся…» А сам, видать, доволен – знает, гад, что стул под ним качается; верно, от себя еще добавил подлянки с прошлыми моими загульчиками. Представляю: плавная, как река, тягучая Майечка орет в кабинете мужа на диво базарной бабе – секретарше слышно из-за двух дверей (одну предусмотрительно оставила полуоткрытой):
– Он испортил мне месячную работу, залил мои бумаги какой-то вонючей дрянью. Наверняка, нарочно; все расплылось. – Заметим: не надо, Майя, любить чернильных «паркеров», – Ты не знаешь, а он за Маринкой… А та рада-радешенька, тварь неблагодарная. В понедельник у нас ад был, а он подрался где-то… Из милиции тебя расспрашивали, тебе мало? Мы позвонили домой, так он там пьяный валяется. Алкаш… ненавижу…
– Майечка, ну с кем не бывает… Он нормальный парень, а Марина – хороша, зараза... Я бы через годик отдал ему лабораторию этого бездельника Нимцовича.
– Ну, вот что… – далее жена перешла на шипение.
Докладную о прогуле, слегка поломавшись, подтвердила Мариночка, после чего с теткой у них наступило женское перемирие. Маша – со свежей ссадиной на губе – отказалась, но при этом процедила:
– Пусть себе… геморрой от него один…
Все переменилось, как только Мельников зашел за пожитками. Перекошенное лицо, доблестный кровавый шрам над бровью и разноцветный фонарь в пол-лица мгновенно сломили всех ненавистниц.
– Миша, я не знала, что у вас так…– это вся дрожащая Майя, готовая сейчас же броситься зализывать его раны.
– Может, останешься, а? – Марина сразу забыла оскорбление.
– Прости, я не знала, – последовала загадочная фраза Машки.
Миша поковылял прочь, коленка плохо разгибалась – сходил мельник за зернышком.
Отсюда начинается счастливый эпилог. Я его знаю, а Мишка – не допер, видно. А дело сложилось в библиотеке.
– Увольняетесь? Совсем?
– Угу. Вчистую… Вот обходной. Ваша последняя подпись, вот здесь.
– А что это с вами? Ужас какой!
– Неудачно посватался… до свадьбы заживет. Вы здесь новенькая? Помню, я брал у вас книги. Как вас зовут? – случилось автоматически, ни до кого ему было.
– Рита. Я учусь на вечернем, работать где-то надо… – вздохнула она, будто оправдываясь и одновременно радуясь завязавшемуся разговору. Задержала в протянутой руке обходной, но в этот миг Маклай вздрогнул, вспомнил свое и отпрянул прочь. В коридоре он даже припустил хромой рысью.
«Что это с ним? – удивилась библиотекарша и тотчас заглянула в зеркальце. – Нет, все в порядке… И что теперь? А вот что: звонить. Мол, за вами справочник… чем он там у нас занимался? Неловко как-то. Ну, ладно… все лучше, чем эта ее дурацкая затея. Как угораздило только? Дура! Так втюриться…» Она с облегчением разорвала листок, на ко-тором было:
«М. – это я».
– Маргарита! – донеслось из-за стеллажей. – Вы там закончили? Идите сюда.

Добив кружку, Мельник вдруг повторил из своей преамбулы:
– «Где властен разум, слитый со злобной волей и громадой сил, там для людей нет никакой защиты», – и очнулся.
– И что дальше было?
– А дальше – ничего. Слава богу, закрутило меня с Ритой, все и всех забыл к лешему. В загс я ее потащил через месяц, еще рожа была кривой. То есть до свадьбы не зажило. Прости, не пригласил – скоротечно случилось.
– Взаимно.
Из прохода нам махала прелестная девушка на восьмом, наверно, месяце. Гордость наполнила Мишу:
– А вот и она. Или уже они. Познакомьтесь… А это мой закадычный друг, Макс, по прозвищу Писака – бумагомарать очень любит. Я тебе о нем рассказывал. Эх, Макс, знаешь, что такое источник счастья? Книга, причем библиотечная, а точнее справочник. Помнишь: «Счастье и успех – благодаря нашему прекрасному выбору и благоразумию». – (ну, никак не может без нотаций) – Но чего мне это стоило… Никак ее не заарканить было, – задрал он вверх подбородок, как наш Шерлок, Вася Ливанов.
– Не отвертелась, – вздохнула покоренная. – Настойчивый был такой, как не знаю кто.
Я смотрел вслед счастливой чете, Миша по-свойски обнял жену, а она доверчиво предалась ему, и никакие «ё-к-л-м-н» или даже «дабл-ю» (это когда «м» вверх тормашками) не были над ними властны. Я завидовал им, как никому и никогда:

ведь лучшего, верно, не бывает во всей нашей жизни!!! А потом и подавно.

Хотя заметил, что прихрамывал он на левую ногу, верно, как с тех пор. Все эти майи, маши, марины, марты и манефы – пустяшные и ненужные хлопоты, спесь мужская… и хромота.
Но хватит лирики. Жаль, не успел я тогда, Мик, подвести итог. Знаешь, ты ведь не в именах запутался, а начисто забыл простое и убойное слово на «м». В толковый словарь Володя Даль мог бы поместить его с таким вот комментарием: «жахнутый, неполноценный от рождения или вляпавший по своей дури в жижу». Частенько награждаешь им себя самого. Уникально же оно тем, что к женскому полу не-применимо вовсе, будто после «она» это определение не лезет ни на язык, ни на бумагу, ни на ум, никуда. Я не могу представить себе ничего подобного. Начудившую дуреху можно обозвать как угодно: «осел», даже «дуб», но никак не «м...» Обоснуем результат, Миша, обоснуем. Первое: загадку о записке и четырех авторов-кандидаток не отгадал, и на что она тебе вообще была нужна, халявы захотелось?; второе: девочек упустил, до Марты с ее тряпкой не добрался; третье: работу потерял; четвертое: морду тебе начистили, в дерьме искупали, в ментовке обнулили; пятое: библиотекарша ловко тебя... И, наконец, последнее: ни хрена вы здесь на рынке, ребята, не купили, «Миллера» мы выпили мало, до мадерцы не добрались, Марусин рыбий хвост уплыл в Язвищи. Итого: полный облом! Но что он, этот облом, в вашем-то счастье?
Где моя Марианна, черт побери? Давно пора домой. Это сколько же можно выбирать бордюр? Какие-то необыкновенные обои она раньше присмотрела. Во избежание препирательств с женой («А вдруг еще что-нибудь попадется?») я принужден был ее сегодня сопровождать. Пространные откровения Миклухо продлились с час, наверно. По правде, мораль меня уже не волновала, пока я не подумал: «А я-то здесь зачем? Какой, к черту, бордюр к обоям, которых нету, и забыто место, где они от нас скрываются? Нужен ли носильщик, чтобы пару рулончиков допереть до дому? А ведь по «ящику» вот-вот начнется мировой Кубок по регби (раз в 4 года): Новая Зеландия – Шотландия. Там, кстати, под номером 14 играет трехчетвертной McLay, верткий парень такой, три заноса сделал, только не повезло ему: башку проломили и унесли с поля вон. Медаль не завоюет, лох с Лох-Несса. Ждут меня в холодильнике три «Карлсберга», правда, после «Миллера» – это уже не так актуально. А я тут… Нет, не один Мишка-м… такой. Я засмеялся на себя самого.
Догадка выстрелила в висок, ужасная догадка!!! Не может быть! С тупым упорством стал я вспоминать все обстоятельства (все!!!) нашего с Марианной начала. Странное случилось тогда. Познакомились мы в марте, на Маяковке, на выходе из метро, прямо под красной «М», и… м-м-м… не мычи, Макс, не мычи…

На «М» все получается, как ни крути…