Случай со мной (юмористический рассказ)

Случай со мною

В одно утро, которого числа я, к стыду моему, не упомню, хотя хорошо помню, что было оно серенькое, петербургское, из тех, что сочатся в окно мутным светом, будто разбавленным молоком, я пробудился ото сна и, накинув халат, побрёл, по заведённому обыкновению, на кухню.

И что же? За столом, покрытым старою клеёнкою в мелкий цветочек, сидел, извольте видеть, я сам.

Читатель, верно, усмехнётся и подумает, что рассказчик с вечера переусердствовал с наливкою. Но спешу уверить: накануне я не пил ничего, кроме чаю с баранками, и лёг спать в одиннадцатом часу, как и подобает человеку благонамеренному.

— Здравствуйте, — сказал я, ибо воспитание не позволяло мне поступить иначе даже в обстоятельствах столь необыкновенных.

— Здравствуйте, — отвечал он, и, что всего досаднее, ровно тем же голосом и с тою же самою интонацией, с какою я обыкновенно здороваюсь с квартальным надзирателем.

— Позвольте, милостивый государь, — произнёс я, несколько повысив тон, — но ведь это я здесь проживаю.

— Позвольте, милостивый государь, — возразил он, повысив тон ровно настолько же, — но ведь это я здесь проживаю.

Мы умолкли. Всякий спор предполагает две стороны, а здесь сторона была, в сущности, одна, и препираться с нею было всё равно что торговаться с собственным отражением о цене на дрова.

Осмотр

Я обошёл его кругом медленно и обстоятельно, как обходит приказчик лошадь на ярмарке, и рассмотрел со всех сторон.

Сзади у меня, как выяснилось, имелся затылок. Признаюсь, прежде я об этом не подозревал: человек живёт, служит, ходит в присутствие, а затылка своего не видит вовсе, и так проходит вся жизнь. Затылок был круглый, беззащитный, несколько глуповатый.

Спереди обнаружился нос. Он выдавался вперёд с такою самоуверенностью, словно у него одного во всём организме были неотложные дела в департаменте, а прочие части лица следовали за ним лишь по необходимости, как бедные родственники за богатым дядюшкою.

Спереди же я оказался ещё хуже. Но тут я опускаю завесу, ибо есть вещи, которых не должен знать о себе ни один порядочный человек.

— Вы, сударь, дурно выглядите, — заметил я не без язвительности.

— Извольте на себя взглянуть, — отвечал он.

Я взглянул на себя, то есть на него, и огорчился пуще прежнего.

Чаепитие
Меж тем он придвинул к себе чашку и принялся пить чай. Пил он его с тем особенным, протяжным присвистом, с каким пьют чай в уездных трактирах купцы второй гильдии, и от звука этого у меня заныли зубы. И, что удивительнее всего, заныли они у обоих разом.

— Перестаньте, ради бога, — взмолился я.

— Не могу-с, — отвечал он кротко. — Я всегда так пью.

И это была истинная правда. Я всегда так пью. Сколько раз покойная матушка выговаривала мне за столом, а я лишь краснел и продолжал, ибо натура, как известно, сильнее всяких выговоров.

Изгнание

Тогда, собравшись с духом, захотел его выгнать. Ухватив его за ворот халата, моего, разумеется, халата, я потащил его к двери. Он упирался всеми силами, хватался за косяки и за спинку стула.

Тащить самого себя оказалось занятием прескверным. Я был тяжёл, как дубовый комод, доставшийся в наследство от тётушки, и вдобавок бранился моими же собственными словами, теми самыми, которые я берёг про чёрный день для дворника Герасима и для столоначальника. Слышать их со стороны было до того совестно, что я дал себе слово впредь браниться реже.

Кое-как доволоклись мы до прихожей и, утомлённые, опустились на пол перевести дух, прислонясь друг к другу спинами, как два старых солдата после сражения.

Сосед

В эту самую минуту в дверь постучали. То был сосед мой Кузьмин, Иван Прокофьевич, человек отставной, тихий, разводивший на подоконнике герань и ни в чём дурном не замеченный.

Он заглянул в прихожую, увидел нас, и лицо его приняло выражение человека, которому в лавке вместо фунта сахару отвесили фунт соли.

— Батюшки, — прошептал он, — вас двое…

Потом подумал, пожевал губами и прибавил твёрдо:

— Нет. Этого быть не может.

И, произнеся сие, рухнул без чувств, как подкошенный.

Мы с собою переглянулись, вздохнули, подняли Ивана Прокофьевича, бережно уложили его на сундук в прихожей, подоткнув под голову его же картуз, и отправились обратно на кухню допивать чай, который, должно быть, совсем уже остыл.

Пробуждение

Тут я проснулся.

Не умывшись и даже не надев сюртука, я тотчас бросился к Кузьмину и рассказал ему всё в подробностях, ничего не утаив и ничего не прибавив.

— Это вам, батенька, приснилось, — сказал Иван Прокофьевич с тою снисходительностью, с какою говорят с детьми и с больными.

— Никак нет, — возразил я. — Всё было взаправду. Вы ещё изволили упасть в обморок.

— Я, сударь мой, — отвечал Кузьмин с достоинством, — никуда не падал.

И упал в обморок.

Я воротился к себе в смятении духа. На кухне, на старой клеёнке в мелкий цветочек, стояли две чашки. Я пересчитал их трижды, и всякий раз выходило две. Арифметика, которой я прежде доверял более, чем людям, на сей раз меня нисколько не утешила.

Заключение

С тех пор я хожу по улицам и всеми силами стараюсь на себя не смотреть. Проходя мимо зеркальных витрин на Невском, я крепко зажмуриваюсь и иду так, покуда опасность не минует.

Однажды, зажмурившись подобным образом, я налетел со всего маху на господина Пеночкина, коллежского регистратора, несшего под мышкою пирог в бумаге.

— Смотреть надо, сударь! — вскричал Пеночкин, поднимая пирог с мостовой.

— Ни за что, — отвечал я.

Вот, собственно, и всё.

Скажут: нелепица, вздор, игра расстроенного воображения. Пусть так, господа, пусть так. Но отчего же, позвольте спросить, на столе стояли две чашки?